Читаем Синий Колодец онлайн бесплатно

Жене десять, нет, одиннадцатый год. Если человеку стукнуло десять хотя бы вчера, можно смело говорить: одиннадцатый.

Женя едет с папой в Синий Колодец.

Папа смотрит на все, что за окном мелькает: дом — на дом, столб — на столб, девочка в сарафане — на девочку в сарафане.

Перед папой на купейном столике раскрыт блокнот. На белом листке нарисован домик с широкими окнами… речка… сад. Заглянешь на другие листки и там: домики, речки, сады.

Ничего особенного: Женин папа — строитель.

В купе еще старичок. Он дремлет над газетой. Очки вцепились ему лапами в переносицу.

Женя дергает папу за рукав. Папины глаза смотрят так, будто Женя прозрачная как вода. А возможно, папе кажется: перед ним окно вагона или домик на берегу блокнотной реки.

Неожиданно папа улыбается, притягивает к себе дочку, ерошит ей волосы.

— Не надо, — просит Женя. Не очень-то понравится, когда ерошат твои волосы, хотя они и короткие и причесать их ничего не стоит.

Взмахом головы Женя отбрасывает челку с глаз, зовет:

— Пойдем в коридор… Ну, пойдем.

Папа прячет в карман блокнот вместе с двух- и трехэтажными домиками, речками, садами, выпрямляется. И теперь каждый может увидеть, какой высокий папа у Жени.

Только никто не смотрит.

Старичок по-прежнему посапывает над шуршащей газетой.

Растопыренными пальцами приглаживает папа свои черно-седые волосы и отодвигает щелкнувшую дверь.

Из края в край по всему коридору стелется красная с зелеными полосами мягкая дорожка. Сверкают дверные ручки. В шелковые занавески набивается из открытых окон ветер.

У окна мальчик в темно-синей матроске с якорями на воротнике. Рядом мама мальчика. Она так на него смотрит… Чужая и даже собственная тетя не станет так смотреть на ничейного мальчика.

Поезд стучит и спешит.

Из лесу к поезду бегут деревья. Рослые солидные ели придерживают малышей: осторожно!

Мама обнимает морского мальчика, прижимается щекой к рыжей шевелюре.

Матрос вырывает голову из-под маминой щеки, а то еще подумают, что он маленький.

Тук-тук Жене в ухо… Вот ведь, она и не догадывалась, что так может стучать папино сердце.

Рыжий мальчик носится по вагонному коридору. И Жене охота бегать от двери к двери, от сверкающей ручки к сверкающей ручке. Она выходит на середину ковровой дорожки. Матрос тормозит на полном скаку, сердито спрашивает:

— Ты кто?

— А ты — Вова, — говорит Женя.

Рыжая голова удивляется.

Девочка успокаивает Вову:

— Меня зовут Женя.

Он все еще разглядывает Женю из-под насупленных бровей, словно рыжий бычок, готовый боднуть.

Золотые якоря прыгают по темно-синей спине бегущего матроса Вовы.

Взрослые говорят:

— Дети…

И не делают других замечаний.

Кто-то берет Женю за плечо.

Над девочкой усатое лицо. Блестящие пуговицы почти задевают Женин нос.

— Кто разрешил вам бегать? Лично я не разрешал. Я — самый главный в вагоне, — грозно говорят усы. — Я — проводник.

Женя и Вова повторяют:

— Проводник.

И чуть испуганным, любопытным взглядом провожают важную спину проводника.

Куда он пошел?

Известно куда: показывать поезду дорогу.

Вова касается воротника матроски, как бы случайно поглаживает пальцами вышитые якоря, громко объявляет:

— А мой папа морской боцман!

И «боцман» звучит почти так же важно, как «проводник».

— Мой папа, — тихо говорит Женя, — строитель… — И трется щекой о папин рукав.

Солнце скатилось к самому горизонту.

Поезд переезжает реку. Вода блестит рядом с мостом, как первомайский салют.

— Ты видела море?

Нет, Женя не видела море. Даже Московское, хотя столько лет живет в Москве.

— Море больше реки… в тысячу… в миллион раз. Мой папа плавает в море.

Женя сразу представляет себе: Вовин папа, морской боцман, плавает по морю, что в миллион раз больше реки, то саженками, то на спине, то «по-собачьи».

Гаснут речные лампочки.

— Знаешь что, — говорит Вова, — я пойду к маме.

Старичок склонил голову, будто нюхает каштановый в клеточку галстук. Очкам надоело цепляться желтыми лапками за старичковскую переносицу, очки собираются улететь на своих круглых стеклянных крыльях за тридевять земель. Не тут-то было: черный шнурок не позволяет далеко лететь: немножко можно, а за тридевять земель, извините, пожалуйста.

Женин папа добывает из авоськи свертки и шепчет, не желая разбудить старичка.

— Ветчина… отлично… жареная курица… смотри-ка, с ножками-рожками.

Все-таки старичок проснулся, запах, что ли, его разбудил? Он потянул за шнурок улетающие очки, усадил на переносицу, закрылся газетой.

— Что мы имеем дальше? — продолжает папа. — Хо! Сыр, ватрушенция и, постой, погоди… да ведь перед нами не кто иной, как сам пирог вареньевич… Ну и ну, Евгения, бабушка снарядила нас по первому разряду. В пору лететь на Марс… Желаешь на Марс?

— А мама с нами на Марс полетит?

— Не сомневаюсь.

— Когда?

— При первой возможности…

Папа достал из авоськи красный помидор и очень зеленый огурец с пупырышками. На все купе запахло огурцом. Свежий в пупырышках огурец на запах вкуснее, чем на вкус.

— Одна минута, — говорит папа, — и я построю многоэтажный бутерброд-ассорти… Начнем с хлеба, хлеб — фундамент: на нем все держится.

И папа нарезает на ломти большой белый батон.

Ломоть хлеба мажет маслом, на масло кладет сыр, поверх сыра — кружок колбасы, на колбасу — колесико огурца, а на самую макушку бутерброда, как флажок на башню, ломтик красного помидора.

— Вот это — бутерброд, — удивляется старичок. — И я хочу такой.

— Пожалуйста. — И папа построил точно такой же бутерброд старичку.

Стук в дверь.

Входит проводник, нет, не в черном костюме с серебряными пуговицами, а в белом кителе, с подносом в руках. На подносе стаканы чая в блестящих подстаканниках.

— Чай из самовара? — интересуется старичок.

— Из самого тульского, — отвечает проводник. — Ежели кто в сомнении, могу показать… пожалуйста…

— Женя, Женя, не скучай, самовар прислал нам чай…

Старичок помешивает ложечкой сахар в стакане. Ложечка похожа на маленькое весло.

— Совсем забыл, — спохватился он, открыл свой чемодан, достал из чемодана книгу.

— «Мои любимые сказки», — читает Женя. На обложке — серый волк, синее море, золотая рыбка, Иван-царевич, кот в красных сапогах…

Конфеты!.. Каждая конфета — сказка.

Все ясно: старичок — волшебник. У него круглые стеклянные глаза и голубая бородка… Расскажешь Лене Овчинниковой, не поверит.

Конфетам ничего не стоит заговорить или улететь в открытое окно, а то и — обернуться мышами, скользнуть в дверную щель, в игольное ушко, шмыгнуть в коридор к мальчику Вове с золотыми якорями на матросском воротнике.

Фонарные блики ползут по лиловым стенам; в дверное зеркало вплывают огни, вбегают люди с чемоданами, будто зеркало — кино или телевизор.

Словно новенькой резинкой, стирает вечернюю синеву электрический свет.

Папа перебирает Женины короткие волосы. Его большая ладонь ласковая, теплая. Ни с того ни с сего Женя вспоминает маму и прижимается щекой к папиной ладони.

— Расскажи что-нибудь.

— Ладно, — сразу соглашается папа, — расскажу… Мы вам не помешаем?

Невидимый старичок дышит ровно, с легким свистом. В зыбких перебежках света вздрагивает его бородка.

Это было давно, еще в тысяча девятьсот восемнадцатом году во время гражданской войны…

Восьмилетний мальчик Антон, или, как его чаще звали, Антоша, от роду жил в Новохатске. Антоша думал, что Новохатск огромный город. Мальчик уже бывал на многих улицах, бегал к собору, на базар, к высокой серой тюрьме, к городскому саду…

Улицы продолжались…

Самая главная улица — здесь Антоша проводил дни и вечера — именовалась Красной.

Почему?

Никто не мог ответить. Одни говорили: от века так звалась, другие — отмалчивались.

Однажды Антоша спросил самого деда Свирида:

— Почему наша улица Красная?

Дед прищурился, положил левую руку на Антошино плечо, а другой рукой показал:

— Дивись, малый…

Антоша по сто или по двести раз на дню пробегал по улице. Он подробно знал все уличные заборы: какого они цвета, где в заборе щели, а где замшелые доски слабо приколочены; на чьем дворе живет собака и как ту собаку кличут. Он знал любое дерево в ближайших садах, и ему ничего не стоило с закрытыми глазами, на ощупь, по коре отличить антоновку от титовки, боровинку от белого налива, вишню от сливы.

А на всю улицу — так уж случилось — Антоша сразу никогда не смотрел.

Мальчик сощурился, как дед Свирид, но сквозь густые ресницы и вовсе ничего не увидел.

Тогда Антоша широко раскрыл глаза.

Была весна…

Каштаны крепко держали зелеными ветками свои цветы, похожие на свечи. Пчелы летали от свечи к свече, жужжали, точно грозились зажечь деревья. Привстав на цыпочки, выглядывали из-за потрескавшихся заборов яблони и хвастались: смотрите, пчелы, какие у нас белые, розовые и очень душистые цветы… Попробуйте, пожалуйста.

Над садами висело чистое и ласковое небо.

Хотелось побежать на самый край улицы и немного дальше, на площадь, за собор, где небо почти задевало землю.

— Красиво! — Антоша с восхищением смотрел на деда Свирида, будто дед только что все так украсил.

— Красно… — сказал дед Свирид и погладил шершавой ладонью Антошину щеку.

— Красно, — повторил мальчик и снова глянул на всю улицу. А когда повернулся к деду, того уже не было рядом, дед словно растаял в свете и зелени.

По улице шли немцы и старательно били ногами землю. Серая и желтая пыль прятала от немцев каштаны, яблони, вишни. Зло жужжали пчелы, и небо хмурилось, как перед грозой.

Антоша побежал домой. Еще издали он увидел: во дворе мать снимала с веревки белье.

— Мама, мам! Хочу есть, хлеба хочу!

Мать опустила белье на широкую скамью. Сняла с полки и поставила перед сыном тарелку с двумя картофелинами, очищенными от кожуры.

Антоша быстро съел и на всякий случай попросил:

— Еще хочу.

Ему бы десяток таких картофелин.

— Хоти не хоти, а нема… Вот вернется отец и привезет картошки, и соли, и хлеба…

— И хлеба? — не поверил Антоша.

— И хлеба.

— И много всего привезет?

— Вернулся бы поскорее.

Мать взяла с шестка утюг, лизнула палец, осторожно провела по зеркальной подошве утюга. Тот зашипел: в самый раз утюжить.

Мать стирала белье немецким офицерам. За работу платили чем придется.

Случалось, мать и Антоша ложились спать голодные.

Отец не возвращался. И писем от него не приходило. И какие письма могли быть, когда в городе — немцы.

Антоша бегал по Красной улице, смотрел в одну и в другую сторону — не появится ли отец с мешками, полными хлеба, лука, а того гляди и сахара, чей вкус Антоша и вовсе не помнил.

По вечерам из серой тюрьмы, что пряталась за собором, немецкие солдаты вели по Красной улице людей. Люди пошатывались от слабости, опирались друг на друга, чтобы не упасть. Шли и смотрели сухими воспаленными глазами. Солдаты громче топали, поднимали пыль, наверное, для того, чтобы не видеть глаза людей из тюрьмы.

Глаза все равно были видны.

Ночью где-то стреляли.

Кроме Антоши на Красной улице жил Федя Носарь, веснушчатый белобрысый парень с длинным острым носом. Не иначе поэтому его и прозвали — Носарь.

И еще жил на Красной улице Ваня Козак с черными, как черника, глазами. Густые широкие Ванины брови срослись на переносице, ну прямо — одна бровь на оба глаза. И все звали мальчика — Ванька Цыган, а не — Ванька Козак.

Жила на Красной улице и девочка Тамара, Тома, с двумя косичками острыми, как рожки. Девочка любила прыгать на левой ноге. Впрочем, когда уставала левая, девочка с не меньшим интересом прыгала на правой ноге.

Антоша, Федя Носарь, Ваня Цыган, Тамара с двумя косичками часто бегали к пруду. Ивы низко-низко гнулись к воде, словно прятали пруд от людей, от солнца, от неба.

Однако стоило подойти или подбежать ближе, ивы расступались: смотрите, пожалуйста, сколько влезет, мы нежадные.

И кто хотел, видел: с одного края пруд густо зарос ряской. По ряске тяжело плавали утки. На низких мостках, выдвинутых почти до середины пруда, женщины стирали белье.

Желающие купались.

И Антоша хотел купаться в пруду, как Федя Носарь и Ваня Цыган, однако стоило ему войти в воду, как с прачечных мостков слышалось:

— Антон, нескладеха этакий, вылазь немедля… Утонешь, горе ты мое.

Хотя в самом глубоком месте пруда Антоше было по грудь.

Да разве маме понять?

В красной мокрой руке она держала валек, пот блестел на мамином лице, и глаза ее не обещали ничего хорошего.

Когда мамы на мостках не было, Антоша купался… Что он, хуже других? И вода в пруду не такая уж грязная. Вода как вода. И не могла вода быть грязной: белье после стирки становилось белее снега, а в грязной воде не очень-то станешь белее снега.

Мама все это и сама знала, она попросту не хотела, чтобы Антоша утонул. Антоша и сам не собирался тонуть. Зачем тонуть, когда можно плавать, нырять, разгонять во все стороны уток и зеленую ряску.

Жил-был на Красной улице и мальчик Жорж, сын Григория Михайловича Тарикова.

Григорию Михайловичу принадлежали и дом, где квартировали Антоша с матерью, и халупы Феди Носаря, Вани Цыгана, Тамары. И сад со всеми яблоками, грушами, сливами, вишнями, со всеми пчелами, бабочками и птицами принадлежал Тарикову. Правда, пчелы, бабочки, птицы могли в любую минуту улететь, зато прилетали другие.

Владел Тариков и лавкой на базаре. В лавке за железной дверью, железными ставнями, за железным прилавком хранились жирная вобла, мука, конфеты, керосин, патока, гвозди.

Были у Григория Михайловича и четыре пса: рыжий в смоляных пятнах Шалун, желтый с коричневыми ушами Соловей, серый с белыми тонкими лапами и острой мордой Рекс, пушистый, как снежный сугроб, Бобик.

Жорж стучал по садовой траве ногой в белом носке и в белой туфле и почти как его папа Григорий Михайлович произносил:

— Это наш сад.

Хватал за ошейник Рекса, Бобика, Шалуна или Соловья:

— Это наша собака.

И пес, разметая позади себя хвостом пыль, слабо визжал, словно говорил: «Ничего не поделаешь, я его собака».

Случалось, Жорж выносил из дома большую книгу с золотым обрезом, с золотыми буквами на красной обложке, слюнявил палец и с шумом листал книгу. Жорж то отводил ее от себя, то приближал к носу, смотрел картинки так, чтобы всем было завидно. А если Антоша, или Федя, или Ваня Цыган вместе с Тамарой и ее двумя косичками старались заглянуть в книгу, Жорж заслонял книгу локтем, предупреждал:

— Отойди, запачкаешь, — и изо всех сил смотрел картинки сам, кося глазом: завидно ли ребятам.

Друзья убегали. А Жорж плелся с книгой домой: какой интерес смотреть картинки, когда тебе никто не завидует.

В доме, где жил сам Григорий Михайлович, его жена Матильда Францевна и сын Жорж, квартировали два немецких офицера. И Жорж, оглядываясь, нет ли немецких офицеров поблизости, хвастался:

— Наши офицеры, — и поднимал над головой черный пугач.

Раз в месяц Григорий Михайлович Тариков навещал Антошину маму. Он осторожно стучал, чтобы не повредить дверь (это же был его собственный дом), и Антошина мама, услыхав аккуратный стук, бледнела, краснела и шептала:

— Паучок.

Появлялся Тариков.

За папой следовал Жорж в белых носках и в белой панамке от солнца и по примеру папы потирал руки. А вот собака, ступавшая третьей — Шалун, или Соловей, или Рекс, или Бобик, похожий на снежный сугроб, — не потирала лап. Собака нюхала пол и спешила к Антоше, тыкала мокрый черный нос в Антошину ладонь и приветливо виляла хвостом.