Читаем Синее привидение(Преступления Серебряного века. Том I) онлайн бесплатно

Большой крытый автомобиль-таксомотор уже с полчаса стоял на углу Морской и Кирпичного переулка. Шофер, одетый в черный кожаный костюм, прохаживался по панели, помахивая парой мохнатых меховых перчаток.

— Вы уже здесь, Илья! — проговорил брюнет с острыми колющими глазами, подходя и отворяя дверцу автомобиля.

— Здравствуйте, барин! Как говорили, так и подал, ровно в восемь, — отвечал шофер, снимая кепи. — Куда прикажете?

— Поезжайте по Невскому, а на Литейном, знаете, цветочный магазин, там остановитесь.

— Слушаю-с.

Спустя несколько минут автомобиль плавно свернул к тротуару и замер против зеркального окна магазина, но пассажир продолжал сидеть в карете.

— А вот и наша «малютка» идет, — подумал Илья, завидя миниатюрную брюнетку, только что сошедшую с трамвая.

На ней было черное манто, поверх которого накинуто соболье боа, и такая же муфта в руках.

— На острова, — сказала незнакомка, отвечая на его почтительный поклон, и поспешно вошла в ландо.

Машина тронулась. Обгоняя экипажи и трамваи, сновавшие по Литейному, свернула на набережную и понеслась полным ходом.

Во влажном, холодном воздухе осеннего вечера десятки огней, разбросанных по обе стороны Невы, расплываясь в мутные пятна, отливали всеми цветами радуги и на темном, почти черном фоне пасмурного неба, своими искрящимися гирляндами указывали на местоположение мостов и набережных.

Уже три или четыре раза пробегала машина мимо «Стрелки», возвращалась к Елагину и снова углублялась в лабиринт переплетшихся между собой дорожек. Холодный ветер врывался под приподнятое переднее стекло и неприятно свистел в ушах. Груды сорванной пожелтелой листвы переносились с места на место и, шелестя под машиной, нагоняли тоску…

Уж Илья устал управлять и всматриваться в темноту, бежавшую перед светом буферных фонарей, а машина все дальше и дальше уходила в непроглядную тьму августовской ночи, когда позади него открылось в стекле круглое отверстие и мужской голос, прерывающийся, похожий скорее на рев рассвирепевшей собаки, крикнул:

— Довольно!.. Пошел в город!!..

— И чего орет? Ведь и так слышу, — подумал шофер.

Обогнув «Стрелку», машина миновала прибрежную аллею и свернула на Строганов мост. На углу Каменноостровского и Большого, где всегда большое движение, пришлось несколько сбавить ход, пропуская трамвай, и дальше путь был снова свободен. На площади Суворова Илья оглянулся, ожидая дальнейших приказаний, но из темноты глубокого ландо не долетало ни звука.

Косой луч на мгновенье осветил карету. Она была пуста.

— Что за черт!.. Показалось мне, что ли? — мелькнуло в его голове.

Медленно въехал он в полосу света ближайшего фонаря и, оглянувшись, убедился, что в ландо действительно никого не было.

— Куда они могли деться?!.. Мы ведь не останавливались… Неужели выскочили?.. Но ведь это немыслимо!.. Он-то еще туда-сюда, а она?.. Разве женщине соскочить в узком платье, да еще на большом ходу?!.. Наконец, я не мог не слышать хлопанья дверцы, шум падения… Странно… Ужасно странно…

Взглянув на счетчик, он почесал затылок.

— Плакали мои денежки. Семнадцать рублей!.. Удивительно… Всегда платил аккуратно, а теперь вдруг, на вот!..

Кряхтя и покачиваясь на ухабах, автомобиль подкатил к дому, остановился, почти упершись передними колесами в запертые ворота. Глухой шум, доносившийся из недр двигателя, сотрясал воздух, а струи яркого электрического света, прорезываясь сквозь узорчатую ткань железной преграды, освещали неглубокий двор.

Протяжный, низкий рев гудка разорвал тишину ночи и заспанный дворник, гремя ключами, поднялся со своего логова.

— Что-то нынче, Илья Иванович, раненько приехали? — сказал он, открывая ворота, — все ведь больше под утро ворочаетесь.

— Да так, брат… работы нет, — нехотя ответил шофер.

Машина вкатилась во двор и через минуту исчезла в черном отверстии сарая. Ее чудовищные глаза потухли и Илья, заперев тяжелый засов гаража, усталой походкой пересек двор и стал подниматься по лестнице.

Уже более двух месяцев возил Илья сегодняшнего пассажира по разным учреждениям, ресторанам и магазинам, а вечером совершал с ним и его спутницей далекие загородные прогулки или по целым часам катал их по городу и островам. Она чрезвычайно любила быструю езду и изредка во время загородных поездок садилась рядом с ним на переднем сиденье. Машина неслась полным ходом по ровному, уходящему в даль шоссе, ветер играл ее локонами, трепал полы манто, а она радостная, раскрасневшаяся, с горящими от восторга глазами, весело улыбалась и спрашивала:

— А нельзя ли еще побыстрее?..

Возвращаясь в город, они обыкновенно покидали мотор где-нибудь на малолюдной улице, и, расплатившись, назначали место, где в следующий раз должна дожидаться машина. Господин был щедр и Илье не приходило в голову заподозрить что-либо предосудительное. Уединенности же и некоторой таинственности, которой были обставлены встречи его пассажиров, он не придавал никакого значения, считая это обычной любовной историей. Мало ли ему приходилось возить «инкогнито» изменяющих жен или неверных мужей в их «амурные квартирки»? Все они платили прекрасно, а потому сегодняшнее исчезновение казалось ему диким. За ним чудилось что-то другое, новое, непонятное и вместе страшное.

Войдя в комнату, шофер зажег лампу и, сбросив в угол свою кожаную куртку и кепи, сел к столу.

— Как же теперь быть? — думал он. — Кто этот господин и где теперь находится?..

Вытащив из кармана толстый бумажник, Илья стал поспешно рыться в его содержимом. Тут была масса счетов, адресов, писем и всевозможных записок. Перебирая стопку визитных карточек, он вдруг радостно схватил одну из них. Тонким шрифтом на ней стояло:

А на обороте карандашом было написано: «Илья, будьте добры подать автомобиль завтра к десяти часам утра», следовала подпись.

— Ну вот! Утром завтра справлюсь, а что дальше — там видно будет, — сказал шофер, закрывая бумажник.

Укладываясь спать, он продолжал ломать голову, стараясь уяснить себе, как и куда могли исчезнуть его сегодняшние пассажиры. Он восстанавливал в своей памяти мельчайшие подробности последней прогулки, вспоминал по порядку каждую поездку с Арнсфельдом, каждую встречу его с юной незнакомкой.

Чтобы отвлечь свои мысли, задул свечу, стараясь думать о другом.

— В ландо какая-то скотина пятно на сиденье посадила, надо будет завтра непременно бензином почистить…

Он беспрестанно ворочался с боку на бок. Возбужденное почему-то воображение неотступно рисовало в полумраке комнаты образ прелестной пассажирки в черном манто, а немного поодаль расплывались резкие черты ее покровителя. Раздраженно отвернувшись к стене, Илья кутался в одеяло и снова видел миловидное личико, обрамленное задорными завитками черных, как смоль, кудрей, с детской улыбкой на устах, а в ушах звенел знакомый мелодичный голос.

Шофер спал… Снилась ему, что он на островах едет по темным, едва освещенным дорожкам, а сзади сидят они — вчерашние пассажиры. Мимо бегут уродливые тени деревьев. Там и сям разбросанные фонари быстро меняют свое положение, они точно дразнят его, эти блуждающие огни, зовут и прячутся и снова выглядывают, мелькая между стволами. А он все едет и едет… Но что это?.. Позади себя улавливает вдруг слабый шорох упорной борьбы… Прислушивается… Ему чудится сдавленный хрип… Тихо, тихо приотворяется дверца, и через минуту что-то черное украдкой скользит с подножки и исчезает в темноте… И слышит он лишь равномерное постукивание двигателя, да под колесами шелест листвы…

Сон прервался. Последняя мысль о пятне на обивке кареты проявилась в сознании спящего, вплетаясь в общую вереницу сновидений.

Он видел перед собой это коричневое пятнышко. Прежде небольшое, теперь оно быстро увеличивалось, росло и, принимая мутно-алую окраску, казалось выпуклым, дрожащим, как лужа запекшейся крови…

Всю ночь шофер ворочался. Просыпаясь, озирался кругом, а засыпая, снова видел то улыбку, то выражение смертельного ужаса на личике девушки, смотрел на расплывающееся кровавое пятно, на устремленные откуда-то зеленоватые глаза Арнсфельда, блестевшие зловещим огоньком…

Еще не было шести часов, когда измученный Илья сел в кровати и зажег свет.

Сон бежал от него, мысли путались, голову ломило, а перед глазами все еще стояло кровавое пятно, оно чудилось ему везде, куда бы ни посмотрел он. А по рукам сочилось что-то густое, тягучее и капало с пальцев. Протерев глаза, он порывисто встал и с лихорадочной поспешностью стал одеваться.

— Илья Иванович, куда вы? Разве уж пора? — спросил мыльщик, приподнимаясь на локте.

— Дрыхни! Не твое дело, — огрызнулся шофер, сунув в карман ключи, и вышел в коридор.

Сердце немилосердно билось. Спускаясь с лестницы, он спотыкался, шагал через несколько ступенек. Что-то властно влекло его вниз…

Дрожащей рукой, не попадая в скважину, отпер он замок. Железная накладка сухо звякнула, и половинка тяжелых ворот заскрипела на ржавых петлях. Шум этот, до сих пор привычный, испугал его своим отзвуком в глубоком, как колодезь, дворе.

Быстро подойдя к машине, Илья зажег фонари. Яркий свет своим отражением от беленых стен сарая несколько рассеял царившую темноту. Одновременно вспыхнул и небольшой, прикрепленный на потолке кареты плафон. Через отворенную дверцу было видно маленькое, с пятачок величиной, коричневое пятнышко посреди подушки на заднем сиденье.

— Возьму ее наверх и почищу. За делом вся дурь из головы выйдет, — подумал Илья.

Перегнувшись в карету, приподнял край толстой подушки и потащил к себе, но та не поддавалась, очевидно, что-нибудь из лежавших под ней инструментов зацепилось в пружинах и не пускало.

— А… Черт!.. — и он дернул изо всей силы.

Подушка сорвалась, а из-под нее вместо инструментов торчала чья-то скорченная посиневшая рука. Тонкие окоченелые пальцы, медленно возвращаясь в свое согбенное состояние, казались живыми.

Сдавленный крик ужаса вырвался из груди шофера. Бледный, трясущимися руками выкинул он в сарай подушку и, войдя внутрь ландо, заглянул в ящик.

Вместо инструментов и запасных шин там было втиснуто чье-то тело со скрученными назад руками. Лица видно не было, но по платью Илья сейчас же узнал свою вчерашнюю пассажирку.

Я убил человека, убил без малейшего колебания и, если бы он воскрес, то убил бы его снова. У меня нет к нему ненависти, я исполнил лишь то, что требовало от меня мною выстраданное, человеческое. Все произошло так случайно, так быстро и просто, что если бы не эта камера, не эта решетка, не упорные шаги часового там на дворе, — я бы усомнился в действительности. Для следователя мое дело представляется весьма ясным: подрался в нетрезвом виде из-за проститутки и проломил человеку череп; вернее, оно ему никак не представляется, просто дело за номером таким-то. Тысячи похожих дел прошли через его руки. Он уже давно привык ко всякого рода кровавым изысканиям и не задумывается. У него лихо закрученные, холеные усы и тонкие нежные руки с тщательно отделанными, розовыми ногтями. Усы он то и дело разглаживает носовым платком, а руки кладет одну на другую и, стараясь казаться внимательным, рассеянно взглядывает на них и успокоенно шевелит пальцами; невозмутимейший господин. Ему давно неинтересно знать, кто кого убил, когда и за что.

— Вы убили этим камнем? — спросил он с ленивой небрежностью.

— Да, этим.

Булыжник был перевязан накрест веревочкой, занумерован и снабжен печатью. Да, это тот самый булыжник. Я ударил им посредине лба. Негодяй нелепо задергал головой, застонал и упал навзничь. Я был не уверен, что покончил с одного удара и ударил еще в висок, можно сказать, ударил с математической точностью; кровь залила мне руку. Он странно открыл рот, словно собирался что-то сказать. Так и остался… Я все подробно изложил следователю; слишком подробно. Теперь я очень сожалею, что так распространялся. Ему показалось, что я хотел оправдаться.

— Странно, очень странно, — недоверчиво покачал он головой, узколобой и прилизанной, как у мокрого цыпленка. Он не поверил ни одному моему слову. Следователю полагается быть недоверчивым: он должен умозаключать по выслеженным им фактам.

Завтра один знакомый психиатр, — полувыживший из ума от алкоголя и сифилиса, — обязан, по долгу службы, испытать мои умственные способности. Если б я мог отложить свое решение, мне было бы любопытно понаблюдать его за этим занятием, но надо торопиться. Я чувствую, что любовь к жизни прибывает с каждой строкой. Надо суметь вовремя сломать перо. Полотенце, которое лежит сейчас у меня на коленях, я разорву вдоль, свяжу и скручу из него жгут; думаю, что он меня выдержит. Я это заношу для того, чтобы заставить себя спокойнее думать о смерти. Я сам себе судья и палач. Я знаю, что девяносто девять процентов за то, что меня оправдали бы. Великолепная канва для умелого защитника: подсудимый был, несомненно, в состоянии аффекта, это скорей несчастный случай, чем преступление и так далее, но я оправдать себя не могу, потому что такое оправдание равносильно обвинению.

— Вам не надо было ввязываться, — скородумно решил следователь. — О, конечно! Пустейший случай! Это ведь повторяется каждый день, чуть ли не на каждом шагу. Стоит ли обращать внимание: какой-то озверевший развратник не заплатил проститутке обещанных двух рублей и избил ее. Вы-то здесь причем? Какое вам дело? Они нарушали общественную тишину, и прекрасно — пускай нарушали; на это есть участок и мировые судьи. Нельзя же за это убивать. Конечно, — ненормальный, конечно, в состоянии аффекта.

— Что ты можешь чувствовать! А? Два рубля тебе? Нет, ты скажи. Два рубля? Почему два, а не двадцать два? А? — так кричал осипшим голосом бритый, толстый, похожий на кубарь человек, весь вылезая из барашкового воротника и размахивая перчаткой у глаз прижавшейся у стены проститутки; белый вязаный платок ее слез на затылок, волосы растрепались и молодое, миловидное, но припухшее от бессонных ночей и пьянства лицо выражало испуг и отчаяние.

— Мои деньги, отдайте, мои, стыдно вам! — и она беспомощно хватала его за руки.

— Не цепляйся, вот! — Он хлестнул ее перчаткой по лицу.

— Не смеете, нельзя меня бить, — злобно выкрикнула она и заплакала.