Читаем Синдром Фрица онлайн бесплатно

Появление романа Дмитрия Бортникова "Синдром Фрица" означает приход в русскую литературу уникального автора, который приведет читателей к новому, глубинному и, может быть, даже к страшному пониманию этого мира. Может, что- то радикально изменится в русской литературе: так всегда бывает, когда возникает писатель, коренным образом не похожий на других.

"Синдром Фрица" - это тоже о мальчике, не похожем на остальных.

Фриц - это его прозвище. Поскольку он - "иной", он хочет понять себя. И отправляется в путешествие внутрь своей души. Сначала ему кажется, что он из рода гиен (мальчик читает книгу о животных, прячась от людей). Гиена любит смерть и хохот (она единственное из всех животных, которое смеется). Мальчик тоже любит смерть и хохот (он обожает рассматривать руины, он хочет быть шутом). Созерцание смерти (он наблюдает работу мясника) вызывает у него просветление. Отец и мать не понимают его, ибо мальчик не хочет быть участником "обычной жизни". Но он, уже почти юношей, видит, как отец издевается над матерью, и избивает отца.

В книге много жестоких сцен, но ведь и жизнь на нашей планете жестока; так что нечего на "зеркало пенять... "

И этот роман - не зеркало, а несравнимо большее: он ведет в тайники человеческой души.

Созерцание смерти, жестокости жизни для "необычных" людей может вести к тому, что наш земной мир воспринимается ими как сон, как иллюзия, и потому от него надо, во-первых, "проснуться", отречься, как от бреда, во-вторых, должна быть истинная реальность, не бредовая, и ее надо найти внутри себя. А это уже просветление.

Юноша таким образом приходит к тому, что он должен не участвовать в делах мира сего, только внешне присутствовать в нем. Но это не конец. Это только начало его необычайной судьбы. Книга покажется многим антигуманной, но на самом деле она разоблачает пресловутый "гуманизм для людоедов", напоминая, что в человеке зло пока еще могущественно и род человеческий - не род ангелов.

Ю. Мамлеев сентябрь 2000

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Меня зовут Фриц. Это прозвище. Сколько помню себя, всегда называли "Фриц". Не знаю почему. Когда был толстый и носил фуражку с ушами. Когда стал худой и перестал ее носить. Кличка осталась.

Видно, это от нас не зависит... Фриц так Фриц.

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - Я здесь гнию заживо.

В этой комнате тропики. Здесь пахнет падалью.

Здесь воскресают давно срезанные цветы. Я смотрю, как на глазах уменьшается уровень воды в вазе.

Мертвые ирисы пьют. Поднимают головы. Это последнее

содрогание.

Я подбираю выброшенные цветы на рынке под мостом около Плезанс.

Курю, выпуская дым на них. Я хочу, чтоб они умерли. Чтоб все стало на свои места.

Но здесь тропики. В этой комнатке с окном в стену. В этой слепой кишке под названием "Фермопилы".

Я разлагаюсь.

Здесь влажно. Здесь не сохнет белье. Здесь сигареты пахнут половой тряпкой.

Я живу в сошедшей с ума прачечной. Внутри стиральной машины.

Моя куртка пахнет адской смесью керосина, сигаретного дыма и еще чем-то. Это запах эпидемии. Мои джинсы можно использовать как химическое оружие.

Всю зиму я провел в ледяной бане. Это восхитительно!

Мокрый, с каплями какого-то странного сока на груди, ты раздеваешься и открываешь окно...

Там дождь и ветер...

Зубы твои пляшут. Потом ты включаешь керосиновую японскую печь.

И окно затягивается матово. Можно писать пальцем: "Я люблю тебя, жизнь. Раком и стоя".

Потом буквы начнут стекать.

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - Я пишу эти строки, когда уже все кончилось.

Когда эти двое из налоговой полиции вскопали все имущество Серджио.

Когда они нашли все паспорта. Когда они сразу бросились к люку, где лежали документы. Мы с Серджио были в баре. Это произошло ночью. Они вошли как к себе домой.

А мы с Серджио сидели в баре на площади Каталонии.

Он искал модель.

Модель с особенным лицом.

Ночью там собиралась экзотическая публика. Арабы, хозяева секс-шопов на Гэте, всегда серьезные, всегда готовые зарезать или улыбнуться.

Здесь торчали светлые головы двух шведов. Они купили лошадь и теперь свихнулись на бегах. Они даже дрались иногда, но как-то мирно, как члены одной хоккейной команды.

Здесь была маленькая китаянка-художница, она рисовала руки трансвеститов. - - - Это глубокая тема, - - - говорила она, - - - очень глубокая - - - никто не делал этого - - - Мадам Жаме, великая чаровница, мадам Жаме... Она приходила сюда полуголая, в легкой индийской накидке, с голубем белым как снег. Голубь летел впереди нее, как вестник. Она имела свой маленький тихий бизнес.

Когда мы с Серджио однажды шли по Пернети, она нас окликнула. Она стояла в дверях. От нее пахло корицей. Рыжеволосая, стареющая, она была настоящая ведьма. - - - Цып-цып, ребятки! - - - Молодость! - - - Наконец-то бритые - - - совсем мальчики! - - -

Она прикасалась к нам, будто мы были из хрусталя. Она подносила нас к губам! Мадам Жаме.

Мы потом шли бесконечными коридорами в глубину ее конторки, вслед за ней.

А впереди нашей странной процессии летел тяжело голубь.

Она мне потом снилась.

Мы шли ничего не видя по сторонам. Все было завешено образцами упаковочного полиэтилена. Это было как покинутый театр.

Запах ее духов. Коричные палочки, брошенные в костер стареющей женщины.

Наконец мы приходили в маленькую комнатку. Мадам Жаме улыбалась загадочно. Мы ясно понимали, что она просто водит нас за нос. Но не могли отказать выпить с ней наливки. Каждый раз, проходя мимо ее лавки, решали, что все, хватит, но снова входили, и шли за ней, и пили сливовую наливку из тяжелых рюмочек, и потом вдруг одновременно краснели. Все трое, одновременно. Серджио тянул меня за рукав. Голубь летал над нами. Он не давал сосредоточиться. Он уводил наши глаза. Лучи солнца падали. Это был как собор. Маленький собор частной жизни. Маленькая частная шапель [1]. Мадам Жаме улыбалась. Она мечтала в такие моменты. Она плыла на высоком корабле в своих южных морях. Со своим мужем. Он был купцом и сыном адмирала.

- - - О мой муж - - - Мой милый нежный Ги - - - ему так шла форма - - - это белое с золотым - - - и наш юг - - - наши

путешествия - - - мы с ним не разговаривали - - - он не любил - - - он просто смотрел на меня - - - он ел меня и улыбался - - - я была тогда перцем - - - он просто макал в меня свое сердце - - -

Она делала движение. Едва заметное движение. Как будто качнулась палуба ее корабля.

- - - А жизнь моя - - - Мальчики! - - - Моя жизнь! - - - Это грустные сливы - - - мои наливки! - - - Мои воспоминания - - - как рюмочки - - - липкие рюмочки - - -

Мадам Жаме поднимала лицо вверх. Ее старые серые глаза блистали.

Мы уходили тихие, с красными от возбуждения ушами. - - - Она совсем безумна - - - совсем, - - - говорил в такие моменты Серджио, - - - у нее никогда не было мужа - - - никогда - - - она появилась здесь из Польши - - - и что-то в голове случилось - - -

Каждый раз он так говорил. И каждый раз мы не могли пройти мимо.

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - Нас оповестил Легионер. Он влетел в бар с вытаращенными глазами и начал шептать что-то Серджио. Он не говорил ни на одном языке, кроме родного чешского.

- - - Извини, - - - сказал Серджио, - - - я сейчас закончу - - - Он улыбнулся своей очаровательной улыбкой огромному горбоносому трансвеститу. Тот нахмурил выщипанные брови и понюхал воздух.

От него пахло потом. Вином и потом. Я запомнил этот запах, запах тревоги и ночи.

Легионер посмотрел на меня недоумевающе. Я встал и пошел к выходу.

Свернув за колонну я подождал, когда тень Легионера вырастет, и свистнул. Он подошел, так дыша, будто пробежал стометровку.

Никогда я его не видел таким испуганным. Он был охранником Территории.

Он получал за свою работу деньги и комнату с душем. А теперь этот здоровенный опухший от пива парень дрожал. Даже его мелкие кудри на голове вспотели. Или это был дождь, не помню. Темно и сыро...

Дело плохо, думаю, и тут выходит Серджио.

Я представляю себе, если бы они нашли детали проекта, описание и макет.

Пусть бы они нашли модели для сборки... Для последнего проекта.

Кожу со спины одного типа, который два года жил на его пансионе, а потом умер и отдал его кожу... такой был договор. Пусть бы они нашли еще кое-что. Кое-что покруче... Я пил в ту ночь и не пьянел. Это должно было насторожить, но не насторожило.

- - - О'кей, - - - сказал потом Серджио, когда полицейские ушли, - - - о'кей - - -

Теперь спать...

Это было очень смешно, когда он внимательно и очень спокойно рассматривал их своими разными глазами. Один серый, другой карий.

- - -  У вас хорошие лица, - - - сказал он, и тот, что постарше, покраснел. В свете фонарика были видны его крашеные волосы.

Второй, молодой лейтенант, был неприступен. Он только усмехался.

Они уже раскрыли альбомы с фотографиями и листали. Чем дальше, тем медленней.

Они светили фонариком, и, когда молодой приказывал старому сержанту держать фонарик, я видел, как дрожат руки этого старого человека. Как дрожит луч фонаря.

Они нашли не самое важное.

Они нашли фото инвалидов, которые Серджио делал после двух крупных пожаров на юге. Они быстро перевернули эти изуродованные огнем и газом лица. Они нашли фото двух мертвых солдат в Степанакерте. Они нашли фото пожарника.

Серджио снимал его каждый день в одно и то же время в течение трех лет. Обгоревшее лицо деревенского парня. Он обгорел на пожаре в первый год, когда поступил в парижскую бригаду.

У него остались глаза. Трое других, кого лизнул огонь, не выжили.

Эти двое рассматривали и листали все медленней.

Они дошли до фотографий проституток. Лица спящих проституток. Их Серджио снимал в полдень. Они возвращались в отели на Бесьер и ложились спать.

Серджио там пропадал целыми днями.

Наконец они дошли до рисунков. Спящие солдаты. У одного муха на носу.

Старый флик улыбается. И смотрит восхищенно на мастера.

- - - Вы капитан французской армии?! - - - Это правда?! - - - спрашивает молодой.

Серджио кивает.

Они продолжают осмотр.

Вскрывают папки с фотографиями и рисунками мертвых и раненых солдат в Афганистане. Французские добровольцы. Русские солдаты. Трое обнаженных по пояс пакистанцев лет пятнадцати. Все в тюрбанах. В огромных штанах. Они увешаны оружием. Двое сидят, а один стоит положив руки на "калашникова". Его сухие тонкие кисти свешиваются. Они смеются все трое. Красивые, с молодыми ногами, утонувшими в пыли.

Потом фото тех же мальчишек уже мертвых. Их тонкие щиколотки. Маленькие пятки. Без мозолей. Все остальное укрыто одеялом. Это "остальное" Серджио снимал по своему методу.

- - - Хотите водки? - - - говорит он.

- - - Да, - - - говорит старый.

- - - Нет, - - - говорит молодой. Они переглядываются. Я поражаюсь спокойствию Серджио.

Старый извинительно смотрит и углубляется в обыск.

Это продолжалось три часа.

Я стоял сначала, а потом сел. Они ничего не спрашивали. Только листали молча. В конце концов Серджио приготовил кофе. Старый пил, и я видел, как он смотрит на мастера. С уважением.

Молодой закурил и, дождавшись, пока кофе остынет, выпил залпом.

Я прихлебывал водку. Она была как вода.

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Удивительно, я до сих пор не понимаю, почему они не поинтересовались нашими с Легионером документами. Они на нас даже не смотрели.

Это было странно.

Самое главное - они не нашли проект.

Утром Серджио взял меня за руку, и я проснулся.

Он был одет в свою горную куртку.

- - - Я уезжаю на пару месяцев, - - - сказал он, - - - вот мобильник.

Он показал на пол. Там лежал телефон.

- - - Ты остаешься. Смотри за верхними этажами. Внизу будет Чех.

Он помолчал.

- - - Постарайся - - - Фриц, - - - сказал он, - - - ты мне очень нужен - - - постарайся - - - нужно переждать - - -

Он был взволнован. Он говорил по-французски. Передо мною был уже не обычный Серджио, выпускник Гарварда с очаровательной улыбкой. Передо мною стоял усталый человек. - - - Помоги мне, - - - сказал он. - - - Это очень важно - - - И для тебя, и для меня - - -

Он отвел глаза.

- - - Электричество я отключил - - - Придется потерпеть - - - Он сделал шаг в сторону и посмотрел на будильник. Было шесть с половиной.

- - - Все - - - мне пора, - - - сказал он, - - - побереги Территорию - - - она нужна нам всем - - - И тебе и мне - - - и всем остальным - - - Квартиранты уже предупреждены - - - Немец и Датчанин уже покинули - - - Осталось трое - - - Помоги им уложиться - - - И проводи - - - Ты знаешь порядки - - -

Я только теперь осознал, что мне предстоит.

- - - Все - - - Пора - - - Мой поезд через полчаса - - - Я буду звонить - - -

Он поднял с пола рюкзак. Я встал и помог ему с лямками. Мы ничего не говорили.

- - - Ну все, - - - сказал он и вышел.

Я смотрел в окно, как он пересекает с огромным рюкзаком двор.

Я бы мог встать и уйти. Никто мне не запрещал. Я бы мог встать, собрать вещи в свой маленький, меньше, чем у него, рюкзак и выйти на улицу, под дождь, а потом сесть в метро и уехать. И больше никогда не вспоминать ни о нем, ни об этом месте.

Я остался. Конечно, я остался.

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Первые дни было все нормально, а потом стало хуже, и, самое главное, быстро.

Полили дожди.

В решетках на сточных канавах застревают трупы птиц. Мертвые воробьи. Они как тряпочки. Это как в Нью- Йорке. Там эпидемия.

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - Я начал стучать зубами. Здесь огромные потолки. Легионер как-то обходится. Я переполз в маленькую комнатку и попал в тропики. В ледяные тропики. Японская печка не спасает. Этот маленький самурай самоотверженно отдает жар, но без керосина даже самурай не может. Керосин у самурая кончается.

Чтобы высушить носок, нужно полстакана. В канистре на полтора носка.

Вот такая жизнь.

К тому же я начал кашлять. А потом затрясло. Это не просто грипп.

Я горю потихоньку. Это медленный, мокрый огонь. Он невидим. О нем знают врачи. И няньки, которые в домах престарелых по утрам меняют горшки с дерьмом... И могильщики. Это огонь смерти.

Мы все горим. Наша кожа горит. Наши нервы. Наши волосы объяты мокрым пламенем. Наше сердце и мозг. Каждая кость и мозг в ней... Мы держим огонь в руках. Когда я вижу, как девушка гладит своего парня, его лицо, его волосы... Я чуть не вскрикиваю... Они сидят внутри пламени. Они улыбаются в костре своих тел.

Наши ноги тлеют и обугливаются. Мы прячем свои старые угли....

Я думаю иногда, если ускорить течение времени... Мы вспыхнем факелами...

Тысячи факелов, тысячи огней... Мы очистимся. Я брожу по комнате и разговариваю сам с собой. Я обращаюсь к тому, кто зажег наши тела...

Я ложусь на кровать. На мокрую свою кровать, как в гроб, плавающий в могиле.