Читаем Silent Mill онлайн бесплатно

Я звал её Суити. Не помню её настоящего имени. Оно было не столь благозвучно и притягательно. А Суити мне нравилось и точно отражало суть. Или мне казалось, что отражало. Во все стороны.

Ты помнишь, дружище Белли?..

— Помню, сэр, — кивает Понч. — Я помню Суити. Хорошая была девушка.

— Наверняка, — соглашаюсь я.

Кажется, я думал вслух…

Мы едем медленно, потому что полчаса назад повалил густой снег — такие сонные, медленные и пушистые хлопья, что не видно ни зги. Даже кричать не приходится, потому что движки мотоциклов работают еле-еле. Колёса почти неслышно шуршат по грунтовке, покрываемой белым саваном. Тишина стоит такая, будто с неба сыплется не снег, а вата.

Стало довольно холодно; тело под кожанкой потряхивает, а слова срываются с губ облачками пара — как в комиксах.

— Вам не кажется, что мы сбились с дороги, сэр? — глаза Белли, когда он поворачивает ко мне голову в шлеме, встревожены.

— В такую погоду всё возможно, Понч, — отвечаю я. — Но от судьбы не уйдёшь.

— Это да, — задумчиво кивает он.

Куда-то подевалась вся простодушная весёлость этого пузана. Он больше не сыплет своими бесконечными приговорками и прибаутками — притих и всматривается в расстилающееся вокруг марево.

Но что толку! От судьбы не уйдёшь.

— Не куксись, Понч, — мне хочется немного приободрить его. — Скоро должна быть деревня. Согреемся, выпьем по стаканчику виски.

— Да, — пытается он улыбнуться, — да, сэр. Скорей бы уж!

— Теперь уже совсем скоро, — говорю я уверенно. — И перестань называть меня сэром, Понч. Мы же договаривались — Алонсо, просто Алонсо.

— Да.

— Ну и славно, приятель.

По обочинам дороги смутными тенями проплывают какие-то приземистые корявые кустарники. Иногда над ними возвышаются, нависая кронами, хмурые озябшие вязы. Откуда-то еле уловимо тянет гарью — наверное, деревня действительно совсем близко. Проезжали ли мы озеро? Кто его знает. При такой-то видимости разве что-нибудь разглядишь — дальше переднего колеса почти ничего не видно.

— О чём задумался, дружище Белли? — спрашиваю я после нескольких минут молчания. Чтобы хоть как-то развеять нереальность сюжета.

Понч пожимает плечами, бегло улыбается.

— О том, что не мешало бы перекусить, сэр.

— Сэр?

— Алонсо, — неумело выговаривает Белли.

— Перекусить — это здорово, приятель, — киваю я. Мы скоро обязательно перекусим.

— Зря мы уехали с острова, — произносит он замогильным голосом, и неуверенная улыбка слетает с его губ испуганной птицей.

— Не грусти, Понч, — успокаиваю я толстяка. — Осталось совсем немного.

Дорога становится вдруг у́же и больше напоминает тропу посреди узкой колеи, которую могла оставить какая-нибудь телега. Чёрт, неужели, мы и правда заблудились?

Белли, наверное, думает о том же, потому что вдруг останавливается посреди дороги и с тревогой смотрит на меня.

— Куда мы едем, сэр? — спрашивает он, снова забыв моё имя.

Приходится тоже притормозить.

— Вперёд, — отвечаю я, безнадёжно оглядевшись по сторонам. — Ты же не хочешь, чтобы мы вернулись, Белли? Представь, куда мы можем заехать, если повернём обратно… Нет, Понч, — вперёд и только вперёд. Рано или поздно мы куда-нибудь приедем. Пересидим всю эту хмарь, а там осмотримся. Да и люди смогут нам сказать, куда мы попали и как нам отсюда выбраться. Согласен?

Он неуверенно пожимает плечами и кивает.

— Едем, Понч, — прошу я. — Холодно.

— Холодно, — ёжится он. — Вам это не кажется странным, сэр?

— Алонсо, — поправляю я. — А что тут странного, Белли? Снег идёт. Поэтому и холодно. Что в этом необычного?

— Снегопад в августе месяце — это обычное дело по-вашему? А ещё час назад светило солнце и было тепло как в раю.

Я не успеваю ответить. Где-то впереди вдруг раздаётся отчётливый, хотя и приглушённый снегом, скрежет. Громкий, протяжный. Будто кто-то тащит на верёвке пустой металлический таз по гулкой железной крыше.

— Что за чёрт? — шепчет Белли, испуганно вглядываясь в белую пелену.

— Деревня, — улыбаюсь я. — Это деревня Понч. Ты рад?

— Я рад, — неуверенно кивает он. — Да, сэр Алонсо, я рад. Очень уж хочется есть.

Мельница выплывает навстречу из снежного тумана мрачным великаном, распахнувшим четыре мощные руки-крыла в готовности принять нас в свои объятия, стиснуть, раздавить, унести в вечность. Какого чёрта? Откуда здесь мельница? Не было на карте никаких мельниц. Куда нас занесло?

Я ненавижу мельницы. Я боюсь мельниц. С детства. Когда эти многорукие великаны являлись мне в кошмарных снах.

Понч испуганно таращится на крылья, потом глушит мотор и озадаченно глядит на меня. Я слезаю с мотоцикла, разминаю ноги, прыгаю, чтобы заставить кровь энергичней бежать по телу. Но согреться не удаётся. А вокруг стало, кажется, ещё холодней.

— И что мы теперь будем делать, сэр? — спрашивает Белли плаксивым голосом. И в голосе его слышатся голод, усталость, тревога и раздражение.

Я смотрю на серую, давно не беленную, облупившуюся стену мельницы, на мрачно замершие в безветрии крылья, на конус черепичной крыши.

— А что же ещё, Понч, — говорю я. — Пойдём внутрь и пересидим всю эту снежную канитель. Внутри наверняка есть где согреться.

— Ну-ну… — неуверенно произносит он. — Это вам придётся без меня, наверное, сэр. Белли ни за какие калачи не пойдёт внутрь этой хибары. Каждому деревенщине известно, что на брошенных мельницах селятся черти.

— Дело твоё, Понч, — произношу я как можно бодрее и равнодушнее, вешая на плечо дорожную сумку. — Сиди тут и мёрзни. А я пойду внутрь, завалюсь на кровать мельника и буду дрыхнуть. В крайнем случае, найдётся там охапка сена.

Снова, теперь уже оглушительно, над самой головой раздаётся тот скрежет, который долетел до нас несколько минут назад из снежной замути. Мельничные крылья вдруг трогаются с места, делают четверть оборота и, дрогнув, снова замирают. Остатки нападавшего на лопасти снега холодной пылью осыпаются вниз, колют лицо. За моей спиной бледный как вата Понч бледнеет, наверное, ещё больше, а глаза у него лезут из орбит. Нет ведь никакого ветра, даже намёка на ветер нет. Только снег, медленными и крупными хлопьями опадающий с невидимки-неба. У меня внутри тоже что-то нехорошо напрягается и подрагивает. Стараясь ничем не выдать тревоги, я весело говорю:

— Ну, ладно, Белли, я пошёл.

Голос, наверное, выдает меня с головой: он сухой, ломкий и нерешительно подрагивает.

— Вы же не бросите меня здесь, — Понч, кажется, не замечает моей игры. Он подходит и заглядывает мне в лицо. — Я же замёрзну до смерти.

— Ты можешь ехать дальше, поискать деревню, — произношу я по возможности равнодушно и направляюсь к деревянной двери, давно провисшей и полуразвалившейся. — Наверняка деревня где-то рядом, ведь не станут же строить мельницу чёрт те где. Я найду тебя, когда всё кончится.

Я нисколько не сомневаюсь, что победил. Пончу просто некуда деваться. Чтобы этот трус, лентяй и обжора сел на мотоцикл и поехал дальше один? Без денег? Да ну! Сейчас я зайду внутрь мельницы, а он, поторчав снаружи ещё пару минут, дрожа от холода и страха, в конце концов заорёт и, на ходу осеняя себя крестом, бросится за мной.

Я ошибся. Понч не отважился остаться один и молча поплёлся следом сразу. Дверь, проскрипев на разные голоса, захлопнулась за его спиной.

С минуту мы стоим, стиснутые полумраком, сквозь который кое-как пробивается тусклый свет от маленького грязного оконца, почти ничего не освещая. Стоим, вдыхая запахи пыли, веника, древесной трухи и древности. Я чувствую и слышу, как дрожит и сопит за плечом Белли. Достаю из кармана фонарик и нажимаю кнопку. Белёсый галогеновый луч с минуту бегает по кругу, выхватывая убогую обстановку: огромные деревянные шестерни в одной стороне, в каком-то загоне, где видны два каменных жернова; пыльный бункер для муки, стол со скамьёй, тачка, бадьи и коробы, витая лестница, уводящая наверх. И самое главное — чугунная печурка, приютившаяся под окном и горка хвороста рядом. Ну, не так уж тут и неуютно. Я ожидал худшего.

— Эй! — на всякий случай окликаю я.

За моей спиной Белли охает и приседает от неожиданности. Голос мой почему-то не отражается от каменных стен, а падает в тишину как в бочку с водой — утопает в ней глухим, мёртвым и совершенно лишним здесь звуком.

— Не будили бы вы лихо, — слышу я шёпот Понча.

Я с ним совершенно согласен. Шуметь больше не хочется. Устоявшаяся здесь за десятки, а может быть и сотни, лет тишина давит на плечи как густая жижа трясины, в которую мы канули…

Скрип раздаётся внезапно и совершенно отчётливо. Я вздрагиваю и слышу, как крестится и шепчет сзади Белли. А справа, в деревянном загоне вдруг трогается огромная деревянная шестерня. С треском, стуком и предсмертным стоном она медленно раскручивается, приводя в движение несколько других, поменьше.

— Что это?! — почти кричит Понч.

Теперь моя очередь зашикать на него.

А шестерня, сделав пару оборотов, останавливается также внезапно, как и двинулась. Слышно, как громко лязгает и умолкает наверху, под крышей, какой-то механизм, приводящий в движение крылья.

Снова наступает тишина. Топкая, глухая и безжизненная. И в этой замершей тишине Понч говорит:

— Всё нормально, хозяин. Мы только пересидим снегопад и уйдём.

Я невольно оборачиваюсь, чтобы посмотреть не спятил ли вдруг этот олух, принявшийся называть меня хозяином. Но Белли смотрит не на меня. Он уставился куда-то вверх, на лестницу. Я прослеживаю направление его взгляда и вижу стоящего на самом верхнем витке… Да нет, если присмотреться, то ясно, что никого там нет. Чахлый свет от оконца и рубленые тени лестницы перемешиваются, рисуя смутный силуэт то ли ребёнка, то ли скрюченного временем старика.

— Там никого нет, Понч, — улыбаюсь я. — Не думал, что ты так пуглив.

Думал, думал. Всегда знал, что ты труслив, как заяц, пузан.

Демонстративно громко топая и стараясь всё же топать потише, поднимая вековую, кажется, пыль, я прохожу в центр помещения и озираюсь.

Внутри ни черта не теплей, чем на улице. Меня продолжает потряхивать, зуб на зуб не попадает. Понч, застывший у двери, тоже подёргивает плечами и выглядит испуганным мальчишкой, забравшимся в чужой огород.

Печь накаляется быстро, но толку от этого чуть. Пока сидишь рядом, тебе тепло, но стоит отойти на пару шагов — и ты будто оказываешься на улице. Ну ладно хоть снега здесь нет.

Мы перенесли скамью поближе к печурке и сидим, едва не обнимая пышущие жаром чугунные бока.

— Как думаете, нас уже ищут? — спрашивает Понч, приоткрывая металлическую дверцу топки и подбрасывая в огонь пару хворостин. Он говорит почти шёпотом и всё время оглядывается на лестницу.

— Конечно, — отвечаю я и улыбаюсь, чтобы немного его ободрить, показать, насколько мне безразличны и суета полицейских и лестница у меня за спиной. — Но ты же знаешь, Белли, им нас никогда не найти.

— Да, я знаю, сэр, — кивает он не очень уверенно.

— Сэр?

— Алонсо, — поправляется он. — Я знаю, Алонсо. Вы всё очень хорошо продумали.

— Да, мой друг. И с такими деньгами, — я киваю на сумку, стоящую на столе, — завтра мы будем там, где нас даже чёрт не сыщет.

— Не поминайте, — тревожно бормочет пузан. — Не поминайте его всуе, сэр Алонсо.

— Хорошо, хорошо, Понч, если ты в неладах с этим парнем, я не буду, чёрт с ним, — усмехаюсь я. — Но рано или поздно ты всё равно с ним свидишься. Вспомни, как ты припечатал того охранника. Мозги разлетелись метра на…

— Не надо, сэр! — перебивает пузан. — Не надо об этом! Давайте лучше… давайте поговорим об острове.

— К чёрту остров, — бросаю я и поднимаюсь. — Пойду-ка я осмотрюсь тут немного. Нашлись дрова, так, может, и поесть что-нибудь найдётся. Хотя бы пара мышей.

— Я с вами! — торопливо подскакивает Понч.

— Как хочешь, — пожимаю я плечами, втайне радуясь, что не придётся одному подниматься по этой скрипучей лестнице.

Для начала мы обходим всё помещение и заглядываем в каждый короб, корзину и бадью. И разумеется ничего не находим, кроме пыли и плесени.

— Ну что ж, — бормочу я наконец, — поднимемся наверх.

— Не пойду, — машет головой Понч.

— Что?

— Я туда не пойду, — сипит пузан, выпучив глаза.

— А-а, — киваю я и берусь за перила. — Ну, сиди здесь.

Едва я ставлю ногу на первую ступеньку… Нет, даже раньше, чем на неё ступил. Едва я кладу руку на перила и поднимаю ногу, чёртова шестерёнка опять сдвигается с места. Она с протяжным скрипом и стоном делает медленный оборот.

— Ну, это мы уже видели, не так ли, дружище, — улыбаюсь я испуганному взгляду Понча. — Должно быть, что-то в этом механизме время от времени…

Я умолкаю, не договорив. Потому что чёртова шестерня не останавливается. Она делает второй оборот. А потом — под нашими пристальными взглядами — третий. Я почти уверен, что она медленно набирает скорость. К пятому кругу я уже совершенно точно могу сказать, что она крутится всё быстрее и быстрее. Гул и скрежет, идущие сверху, — просто невыносимы. За окном мелькают тени мельничных крыльев, мелькают с частотой лопастей неспешно работающего вентилятора.

Эта чёртова мельница что, хочет взлететь?

— Должно быть, шквальный ветер поднялся на улице, — говорю я как можно спокойней.

И не верю себе сам, потому что в оконце видно, как медленно и ровно падает густой снег, разгоняемый лишь крыльями, вслед за которыми он закручивается белыми вихрями. Нет, нет там никакого ветра.

Белли вдруг не выдерживает и кричит. Кричит, а потом устремляется бегом к двери. Он обрушивается на неё всей массой так, будто собрался долететь головой вперёд до самого мотоцикла.

Но улететь ему не удаётся. Со всего разбегу ударившись о дверь, он отваливается назад и падает на спину, смешно дрыгнув ногами. В другое время я бы наверняка рассмеялся, но сейчас мне почему-то не смешно. Толстяк вскакивает и снова бросается к двери. Теперь он дёргает её на себя. Старая деревянная ручка, громко треснув, отваливается, а дверь остаётся неподвижной.

— А-а! — орёт вдруг этот тридцатилетний пузан, этот крестьянин, отец двух детей — орёт визгливо, как раненая свинья. Орёт и бьётся в дверь огромной и неуклюжей испуганной птицей. — Алонсо! Что это?! Алонсо! Она не открывается!

Наконец-то научился обращаться ко мне без этих дурацких «сэров»…

— Я вижу, — говорю я как можно спокойней, хотя внутри у меня зябко и кисло. — Я вижу, Белли, успокойся.

— Успокойся?! — орёт он. — Мы в ловушке! На надо было тебе поминать чёрта!

Произнеся это запретное слово, он вдруг с размаху бьёт себя по губам, по щекам — раз, раз, и ещё. Потом выдёргивает из-за пазухи ствол.

— Спокойно, Белли! — пытаюсь я облагоразумить сходящего с ума пузана. — С чего такая паника? Спокойно. Ничего не случилось, старина.

Но он не слышит и не слушает меня. Он съезжает спиной по двери и садится на задницу, водя стволом из стороны в сторону. А с разбитой губы на подбородок сползает тонкая красная ниточка крови.

Мой напарник, этот увалень с рожей подвыпившего бюргера, ведёт себя как юная барышня-истеричка.

— Алонсо… — его толстые мясистые губы трясутся, а глаза навыкате сеют вокруг панические быстрые взгляды. — Я боюсь… с детства боюсь мельниц. После той дурацкой книжки… — он чуть не плачет, — которую читал мне отец. Про дона… этого, как его… И ещё… и ещё у меня эта… клаустрофобия.