Читаем Шум ветра онлайн бесплатно

В соседней комнате танцевали.

За столом остался один Иван. Большеголовый и широкоплечий, он сидел, откинувшись на спинку мягкого стула, курил. Взглянув на зеркало, висящее над диваном, он увидел отражение противоположной стены, серванта, вазы с цветами и встретился со своим лицом — смуглым, обветренным и немного усталым.

В эту минуту в столовую вошла Надя, молча остановилась. Ее красивая голова, обнаженная шея и возбужденное, слегка грустное лицо появились в зеркале. Иван не обернулся, искал глазами ее взгляда. Она же, стоя за его спиной, поверх головы Ивана смотрела через широкую открытую дверь в комнату, где танцевали гости.

Иван поднялся со стула, подошел к Наде.

— Посидим, Наденька? Поговорим?

Она не повернула к нему лица, следила взглядом за танцующими парами.

Иван стоял, не сводя глаз с молодой длинноволосой женщины.

— Какая дьявольская скукота, — сказал он. — Тоска.

— Зачем же было приезжать?

— Я знал, что увижу тебя здесь. Сердце подсказывало. Я готов тысячу лет смотреть на тебя и любоваться. Лучшей женщины нет на свете.

Она скосила на него глаза, почти с досадой сказала:

— Я хочу танцевать.

— А ну их к дьяволу, пусть топчутся.

— Я хочу танцевать, — упрямо повторила она. — Понятно! Же-ла-ю!

— Иногда нужно побороть желание.

— Зачем?

— Чтобы остаться самим собой.

Она замолчала, повернулась к нему лицом.

Посмотрев друг другу в глаза, они медленно пошли к столу.

— Давай выпьем, пока не кончился танец, — вдруг сказала она с мальчишеским озорством. — Хочу шампанского, полный бокал. И… чтобы муж не видел — начнет нудить, что мне нельзя, что у меня печень… Как будто у других нет печени.

Иван налил в бокалы вина.

— За тебя, какая ты есть! Разреши сказать несколько слов?

— Не надо речей. Пожалуйста!

— Сегодня я должен сказать, Надюша. Боюсь, другого случая не будет. И ты должна это услышать. У нас, у геологов, бывает такое в жизни, когда годами пробираешься сквозь тайгу, исходишь сотни километров по горам и болотам, перевернешь тысячи тонн земли и ничего не находишь. Придешь в полное отчаяние от бесплодного поиска. И вдруг найдешь то, что так долго искал. Поверь мне, в такую минуту человек бывает счастливым. Я прожил немалую жизнь, видел людей, дружил с ними, ругался, любил, ненавидел, сходился, расходился.

Словом, искал — не находил и приходил в отчаяние. И вот наконец нашел. Нашел тебя. За нашу встречу, Надя!

Они трижды звякнули бокалами, выпили.

Он сел на диван, она подошла к окну, остановилась в полуобороте к своему собеседнику. Не отрывая взгляда от Нади, Иван любовался ею.

— Ты когда-нибудь думала, что, скажем, вот эта минута, такой-то час такого-то числа, месяца, года — больше никогда не повторится?

— Скучно об этом думать.

— Никогда не повторится и наша жизнь, ни одно ее мгновение. Знаешь, раньше, когда мне было столько же лет, сколько тебе теперь, я ничего не боялся, был спокоен и верил, что успею взять от жизни все положенное. Шел медленно, приглядывался, выбирал. И даже тогда, когда мне было столько, сколько твоему мужу, я не торопился жить. Работал, искал, строил, но не был человеком в полном смысле. Не знал, что значит любить женщину, поймать рыбу в реке, выиграть партию в шашки, иметь сына или дочь, рассказывать сказки, сделать скворечник, спеть песню. Для меня все это были пустяки. Я делал главное — ходил в разведку, жил в палатках и бараках, носил полушубок и кирзовые сапоги, ел простую грубую пищу, легко сходился и расходился с людьми. А теперь, когда мне перевалило за сорок, стало страшно. Вдруг показалось, что ничего не успею, не наверстаю упущенного и никогда не испытаю счастья быть человеком.

Надя засмеялась, протянула ему руку.

— Пойдемте же танцевать… Н-ну!

— Постой, я еще не все сказал. С каждой минутой надвигается на нас новая жизнь, налетает, как буря, хотя мы не всегда понимаем и чувствуем это. Ничто не стоит на месте, все движется и несется как могучая река, впадающая в великий океан вечности. Каждое мгновение, секунда, минута, из которых состоят время и жизнь, летят с шумом ветра и уносят всех нас. Может, ты еще не слышишь этого шума, ты молодая, а мои уши уже полны им. Нельзя даже представить глубины этого океана, бесплодно пытаться достигнуть его дна.

— Вы усложняете жизнь, которая и без того не простая. Хватит об этом, я не хочу вас слушать, Давайте поцелуемся, философ.

Она тонкими горячими руками обняла его смуглую, крепкую шею.

В соседней комнате оборвалась музыка. С шумом вернулись гости. Иван и Надя в обнимку пошли к столу. Он хотел отпустить ее, но она не выпускала его из объятий, громко крикнула:

— Мы хотим пить! К черту печень! Никакой печени нет!

— Она пьяна! — радостно воскликнул ее муж Федор Сергеевич. — Она всегда целуется, когда выпьет.

Все шумно рассаживались вокруг стола.

— Внимание! Внимание! — кричит хозяин квартиры с таким видом, будто он взобрался на трибуну и готовится открыть митинг. — Я предлагаю выпить за то, чтобы до утра удержаться на ногах. Ура!

Он первый единым духом выпил из рюмки и, довольный своей остротой, окинул взглядом гостей. Он уже немолод, ему тоже за сорок. Рыжеватые волосы уже поседели на висках, на макушке просвечивает лысина. Однако он бодр. В нем сохранилась студенческая живость, он бойко рассказывает анекдоты, ухаживает за гостями.

— Идите же танцевать, дьяволы!

Надя подошла к хозяину дома, протянула к нему руку.

— Дмитрий Евгеньевич! Покажем класс? Пусть учатся, пока мы живы.

Расталкивая гостей, они пошли танцевать. Почти все пары подпрыгивают в старомодном стиле фокстрота, а некоторые замедленно, пропуская по одному такту, переваливаются с ноги на ногу, как ожиревшие гуси. Конечно, все они лучшего мнения о себе и уверены, что еще в меру изящны и молоды. Им даже кажется, что они ловки и грациозны.

Дмитрий Евгеньевич и Надя танцуют по-настоящему здорово, не так, как все. Похоже на буги-вуги, бешеный ритм, змеиная гибкость, акробатическая упругость. Не хочется смотреть на других, не оторвешь взгляда от этой пары. На Надю не удивляешься — она молодая, стройная, гибкая. Удивляешься на партнера: откуда такая прыть у тучного, лысеющего, немолодого мужчины? Скачут, как взбесившиеся кони, красиво беснуются, играют телом.

Иван и Надин муж Федор стоят рядом, обняли за плечи друг друга, смотрят на танец. Мелькают в глазах черное платье, красные туфли, белые бусы. Отлично! Великолепно!

Пир кончается поздней ночью, или, лучше сказать — ранним утром, часа в три. Все устали, хочется спать. Хозяйка дома, жена Дмитрия Евгеньевича — Катя, симпатичная, гостеприимная женщина, уговаривает всех оставаться ночевать. Места хватит, можно разложить ковры, одеяла, есть две раскладушки. Но всем хочется добраться домой, залечь по-настоящему. Завтра воскресенье, можно поспать вволю. Человек пять, к огорчению Кати, прорываются к дверям, прощаются и уходят. Среди ушедших Иван и Надя с Федором.

На улице небольшой мороз, дует холодный ветер. Отсюда, из отдаленного окраинного района, сложно добираться до Москвы. В это время нет ни автобусов, ни троллейбусов. Нужно стоять на шоссе и ждать случайной машины или такси.

Пятеро вышли на шоссе, стоят, разговаривают. Блондинка Оля и ее муж Афанасий Петрович бросаются снежками, бегают, чтобы не озябнуть на ветру. Иван, Надя и Федор стоят на середине шоссе. Надя и Иван слушают, а Федор Сергеевич рассказывает про то, какой у него глупый начальник и как с ним трудно работать. Говорит он обо всем обстоятельно, округленными фразами и даже в лицах изображает тех, о ком рассказывает. Наде скучно, она отвернулась и смотрит вдаль, откуда можно ждать машину. Иван вежливо кивает собеседнику и со злостью думает: «Какой же ты противный человек, черт тебя побери. Молодой, тридцатилетний парень, старший научный сотрудник, сыт, здоров, имеешь отличную работу, а такой занудливый, тошный тип. Зря и пошел, лучше бы остаться у Димки. Хотя нет, не зря. Еще хоть несколько минут побуду с ней, посмотрю на нее…»

Но смотрел он почему-то больше на ее ноги, нетерпеливо переступающие, постукивающие ботинком о ботинок.

Вдали мелькнули огоньки и стало видно, что к ним быстро приближаются машины. Все пятеро сбежались в кучу, преградили дорогу. Машины остановились.

В первую сели Ольга и Афанасий Петрович и хотели было ехать. Надя подтолкнула мужа вперед, усадила его на свободное место рядом с шофером.

— Поезжайте первыми, а мы за вами! — крикнула она, захлопывая дверцу.

Схватила за руку Ивана, стоявшего в нерешительности около другой машины, и уселась с ним на заднем сиденье.

— Куда? — спросил шофер.

— За первой машиной, — ответил Иван и почему-то вопросительно посмотрел на Надю.

— Не торопитесь, — сказала она шоферу. — Приотстаньте, пусть поволнуются.

Иван взял ее руку, прижался к ней губами. Рука была горячая, обожгла ему лицо.

Шофер сделал так, как его просили: отстал от передней машины, потерял ее из виду.

Как бы очнувшись, Надя спросила у шофера?

— Где мы?

— На Варшавском шоссе.

Она смотрела в лицо Ивану и спрашивала так, будто приказывала шоферу:

— Нам, кажется, не нужно в город? Везите нас на дачу, во Внуково. Знаете дорогу?

— Знаю.

Иван молча прижался щекой к ее пушистому воротнику.

Машина сделала разворот и понеслась по пустынной ночной дороге.

Дача, принадлежащая Надиной тетке Александре Степановне, стояла в сосновом лесу. В это время года, в конце ноября, здесь уже никто не жил, все комнаты наверху и часть нижних были свободны.

Внизу одну комнату и кухню занимала молодая женщина Варвара, сторожила дачу до весны.

Надя постучала в окно. Кутаясь в теплый платок, Варвара вышла на порог и с тревогой встретила Надю с незнакомым мужчиной.

— Боже мой! Это вы, Надежда Петровна?

— Пусти нас, Варенька, мы замерзли. Потом все расскажу, а пока никто не должен знать, что я здесь. Поняла?

Женщина пропустила их в дом, в недоумении пожимая плечами:

— Что же это делается, люди добрые? Надежда Петровна, такая скромная, умная женщина, и вот тебе раз! Господи, что же это такое?

Она погасила свет в своей комнате, с испугом полезла в постель, накрылась с головой, будто хотела спрятаться от всего сложного и непонятного, что есть в жизни.

Утром первым проснулся Иван. Было уже совсем светло, за окном виднелись угол крыши, занесенной снегом, и зеленые ветки сосны. Надина голова лежала у него на правой руке, и он боялся шевельнуться, чтобы не разбудить Надю. Смотрел на ее закрытые глаза с темными ресницами, на пухлый приоткрытый рот, на розовое, спокойное лицо. Он никогда в жизни еще так не волновался, не дрожал, как мальчишка, — даже слышал стук своего сердца. На обнаженном Надином плече, круглом и теплом, как августовское яблоко на дереве, играл солнечный луч, упавший от окна.

Она почувствовала его взгляд на себе и проснулась. Подняла ресницы, открыла глаза. Они долго смотрели друг на друга, молчали. Она разглядывала загорелое, обветренное его лицо, густые сивые брови. Он смотрел на ее упругое, смуглое тело.

— Ты и теперь слышишь? — спросила она.

— Что?

— Шум ветра.

Он улыбнулся.

— Я не думал об этом. Я полон тобой. А ты слышишь?

— Мне только двадцать девять. А ветер шумит после сорока?

Он кивнул головой.

— Теперь мне тоже двадцать девять.

Она дотронулась пальцами до седых волос на его виске. Прижалась к уху, обожгла горячим дыханием, поцеловала в висок.

— У меня болят глаза, когда я смотрю на тебя, — сказал он. — Сталевары и доменщики надевают синие очки, чтобы не ослепнуть от раскаленного металла. А я не хочу надевать синих очков.

— Я не долго буду раскаленной, скоро остыну.

— Для меня — никогда.

— Страшно подумать, что мы потеряли десять лет. Я любила тебя, а вышла замуж за Федора. Ты уехал тогда в Казахстан, на рудники, и не сказал мне ни слова.

— Я был идиотом, это ясно.

— Помнишь, ты приезжал в наш институт из Сибири, консультировался с профессором Должанским и каждый день работал у нас в библиотеке? Один раз ты пригласил меня в кино, и мы смотрели «Багдадского вора».

— Это я сделал назло другой женщине.

— А я плакала всю ночь.

— Мне было все равно, я думал только о себе, о своей работе. Потом в Казахстане все время вспоминал о тебе и боролся с этим, как с болезнью. Одно время даже запил от этого, но был горд, что затоптал в своей душе «лишнее» чувство. А когда приехал в отпуск в Москву, ты уже была замужем за студентом пятого курса Федором Орловым.

Она, словно оправдываясь, сказала:

— Мне казалось, что он тоже станет настоящим геологом. Он был способный, его хвалили в институте, даже мы, библиотекарские работники, знали это. Думала, поеду вместе с ним в экспедиции, будем странствовать, жить в палатках, ходить по лесам и болотам, искать. Но все оказалось не так. За десять лет он ни разу никуда не поехал. Остался в институте, засел в лаборатории, стал служить. Превратился в трусливого, заурядного чиновника. Хочется запустить в него тарелкой, когда за обедом он важно говорит: «Мы, геологи, открыватели нового. Мы проникли в недра земли. Мы даем человечеству в руки оружие, с помощью которого люди прорвутся в космос. Мы, мы, мы…» А я же знаю, что он делает. Сидит в лаборатории, десять лет делает одни и те же анализы и записывает в журнал. Ни одной собственной мысли не высказал, ничего не сделал, не открыл, ничем не рискнул. Да и не в этом дело. Главное, оказалось, что нельзя жить с чужим человеком. Не любить мужа и притворяться его женой, это так же противоестественно, как попытка изобразить себя львом, оленем или птицей. Все равно люди видят, кто ты. Правда?

— Я видел. Но боялся, что ошибаюсь.

— Отвернись к стенке и закрой глаза. Я хочу встать.

Она не торопясь оделась, подошла к батарее, с удовольствием погрела руки.

— Молодец Варюшка, натопила. Ты знаешь, она совсем одинокая, третий год живет у нас на даче, удивительная женщина. Одевайся, будем пить чай. Она уже приготовила, я знаю.

Побежала в другую комнату, крикнула с лестницы вниз:

— Принеси нам чаю, Варенька! Пожалуйста, покрепче да погорячее.

Варя принесла большой фарфоровый чайник, прикрытый полотенцем. Поставила на стол масло, сыр, колбасу, белый хлеб. Накрыла на двоих и ушла.

— Ты любишь крепкий? — спросил он, наливая чаю Наде.

— Крепкий.

Он налил ей и себе. Долго размешивал ложечкой сахар, задумчиво смотрел в стакан.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О том, как мы начнем нашу новую жизнь.

— Как же? Ну как?

— Не знаю. Через три дня кончается мой отпуск.

— Еще целая вечность. И вообще об этом не надо думать. Наша новая жизнь уже началась.

— А мне жалко твоего Федора.

— Он уже не мой. Жалость губит людей. И тех, кого жалеют, и тех, кто жалеет. Из жалости живут с нелюбимыми, из жалости не увольняют с работы плохих работников, из жалости выпускают на волю преступников и убийц.

— Все-таки. Мы вчера исчезли неожиданно.