Читаем Штрихи онлайн бесплатно

В летнем домике, где я поселился, много старых книг. Несколько картонных коробок. От времени они слежались, покрылись многолетней пылью. Забытые, никому не нужные, они хранят мысли тех, кого уже нет.

За окном поздняя весна. В саду цветут сливы, яблони и груши. Бело-розовый мир. Сладкий запах цветов залетает через открытую дверь. Он напоминает мне детство. Когда я был маленьким, такой же сад был в нашем доме, в Минске. Тогда у меня было много книг, я читал их в своей комнате и так же смотрел в окно. Я видел белое покрывало весны.

С той поры прошло много лет. Теперь я живу в другом городе, в другом мире, в новом веке. Те, кого я тогда знал, давно умерли. Мои книги из детства пропали, их давно со мной нет.

Я стираю ладонью толстый слой пыли с верхнего томика, что лежит в ящике. Сборник рассказов А.П. Чехова. Издание 1968 года. Страницы желтые, слипшиеся, их приходится отдирать друг от друга. В некоторых местах они поедены насекомыми. Сколько людей прочитали эту книгу, где они сейчас, помнят ли о том, что здесь написано?..

В середине книги закладка. «Дом с мезонином». Один из моих любимых рассказов. Про любовь, которая всегда ускользает. Про любовь, которая остается в сердце. «Мисюсь, где вы?..». О светлом призраке, которого всегда ищет душа.

Закладкой послужила открытка к Первому Мая. На лицевой стороне большой герб Советского Союза, слева огромная единица и ниже «Мир. Труд. Май». Просто, безвкусно и конкретно. Герб напоминает погребальный венок с красными ленточками. Единица выглядит монументально, как памятник отжившей эпохе.

На оборотной стороне аккуратно, большим детским подчерком написано поздравление. Еще не читая, можно догадаться, что это писала женщина. Писала медленно, старательно выводя каждую букву. Наверное, эти строки, которые она выводила, значили для нее очень много.

«Дорогой Вячеслав Иванович! Поздравляю вас с Международным днем солидарности трудящихся, с праздником весны и труда, с праздником Первого мая! В этот теплый майский день желаю вам радости, счастья и ударного труда.

Прошло много времени с тех пор, как вы приезжали. Наверное, у вас много работы. Я понимаю, что вы очень занятой человек. Хочу сказать, что у нас все хорошо. Вадик подрос с тех пор, как вы его видели в последний раз. Он не болеет. Ходит в детский садик.

Я по-прежнему в библиотеке. Работы немного. Вечером иногда хожу в кино. Вспоминаю вас. Вспоминаю цветы и тот вечер. Если найдете время, приезжайте к нам снова.

Я буду вас ждать.

Мы с Вадиком будем вас ждать всегда. Даже если вы не приедете.

С огромным уважением, Зина.

27.04.1968 г».

Солнечный свет падает на посеревшую от времени открытку. Однако цвет у нее не становится светлее. Она навсегда впитала в себя серость, зябкость, тоску одинокой женщины. Она уже всегда будет такой, и ничто ее не изменит. Как часто мы ждем кого-то, презирая время и расстояние, отторгая нашу реальность, как часто мы молимся в тишине, как часто у нас остается одно, последнее, за что мы еще держимся.

Как часто мы уходим с надеждой в своем сердце.

На серой открытке еще есть свободное место по обе стороны текста. Я беру ручку. Я совсем отвык ею писать, но я аккуратен, терпелив, для меня это много значит.

«Здравствуйте, дорогая Зина!

Приношу глубочайшее извинение за то, что так долго не давал о себе знать. Вы правы, я слишком увлекся работой. Но все же я хочу исправить ошибку и загладить свою вину перед вами. В ближайшие выходные ждите меня в гости.

Очень хочу увидеть Вадика. Надеюсь, он вырастет здоровым, талантливым и трудолюбивым человеком. Уверен, он будет достойным строителем нашего социалистического общества.

Я рад, что у вас все хорошо, что вы меня помните и ждете. Я обязательно приеду. Пойдем в кино на первый же сеанс. И во все последующие вечера тоже. Цветы и хорошее настроение гарантирую.

С пламенным приветом, Вячеслав.

03.05.2019 г».

Из сада доносится шум ветра. Через окно я вижу, как опадают белые лепестки на темную землю. Это похоже на снег среди весны. Или на буквы, которые ложатся на сердце. Или на время, которое покрывает нашу память.

Завтра я брошу эту открытку в почтовый ящик.

Надеюсь, Небесный Почтальон доставит ее адресату.

Когда-то я работал грузчиком в магазине «Охота и рыболовство». Магазин был маленький и имел небольшой оборот; раз в неделю к задней площадке подъезжал крытый грузовик и я разгружал ружья в упаковках, ящики с патронами и мешки с дробью, рыболовные снасти, удочки, садки и разную мелочь. Все остальное время я проводил там же, на заднем дворе, среди разбитых деревянных ящиков и груд картонных коробок. Я взахлеб читал книги, пытался что-то писать и всерьез подумывал о поступлении в университет. Двор был тихий, обсаженный могучими старыми тополями, они часто шуршали от ветра и тогда меня клонило в сон. Меня никто не тревожил, так я просиживал до конца рабочего дня и потом, выпив на углу кружку пива, ехал домой.

Как-то в августе, к вечеру, во двор пришла девушка в сером халате. В руках у нее была длинная метла и она стала подметать ею сухие листья, засыпавшие все вокруг. Меня она не видела, я сидел в самом углу, на рампе, огороженной сеткой, и украдкой наблюдал за ней. Здесь редко кто появлялся, и каждый новый человек вызывал во мне любопытство. У девушки были длинные белокурые волосы, легкие, как пух, и даже при небольшом ветре они развевались, трепетали, покрывали плечи. У нее было бледное лицо с тонкими чертами, хрупкая, но стройная фигура. Девушка сразу же понравилась мне, она словно пришла из другого мира, из новелл О. Генри или Александра Грина, я долго наблюдал за тем, как она сметала в кучи шуршащие листья и потом запихивала их в бумажные мешки. Движения ее были легки и естественны, она что-то напевала про себя, но я не мог разобрать слов, мела длинной метлой, улыбалась. Блики мутного света, пробиваясь сквозь кроны деревьев, играли на ее халате, на лице, на подметенном тротуаре. Вокруг никого не было, все словно вымерло, звуки прилетали издалека и казались ненатуральными, а она все мела, мела, исполняя известный только ей танец, и это тронуло мою душу, вызвало восхищение и грусть. Оба этих чувства, соединившись вместе, дали странный эффект: я как бы ощутил проплывающее мимо время, ощутил его медленное постоянство, тягучесть, плавную неизбежность. «Сейчас я ее вижу и я рад, я любуюсь, я смотрю и не могу отвести глаз. Но я знаю, что все пройдет и ее не будет, и потом я буду это вспоминать», – так подумал я, жадно ловя взглядом каждое движение девушки, впитывая его в себя, наслаждаясь.

Она приходила каждый день, постепенно я ее изучал, создавая свой образ. Мне казалось, что этот образ я уже видел когда-то во снах, и он волновал меня больше, чем наяву.

Жаркое солнце сушило листья, они обильно опадали со старых тополей, устилали маленький двор, тихо шуршали. В своем углу я сидел недвижимый, зачарованный, и следил за движением ее губ, за изгибом бровей, мгновенно выхватывал блеск ее глаз, запечатлевал в памяти, улыбался сам себе. В те дни я очень мало читал, не пытался писать, я только сидел и ждал, когда она придет. Она появлялась и в первую очередь окидывала взглядом двор – много ли листьев? – и затем весело, беззаботно пожав острыми плечами, начинала свои изящные па с метлой, причем одинаковых, монотонных движений не было, она все время пританцовывала, перебирала ногами, передвигалась…

… Сколько можно уловить в пристальном взгляде со стороны? Помню, я замечал набежавшую тень на лицо, мимолетную мысль, наивную улыбку, видел чуть опущенные уголки губ – легкую досаду или обиду, приподнятые брови и морщинки на лбу – удивление, две ямки на щеках и лучистые глаза – радость. Все это я ясно представлял, глядя на нее, и задавал себе вопросы: кто она? почему здесь работает? как ее зовут? – но не выходил за пределы своего маленького мирка, не хотел рушить штампами слов сотканный в воображении образ. Для меня она была светла и чиста, – девушка, пришедшая из другой реальности. Так проходили дни, насыщенные видением этого эфирного, неосязаемого образа, от которого меня бросало в трепет. Однажды я дошел даже до того, что натаскал из соседнего двора несколько охапок листьев и раскидал их вокруг, потому что в тот день их было мало. Таким образом я хотел продлить удовольствие видеть ее.

Она приходила весь август, и я был счастлив. Она была моей, и я свыкся с этим, я уже не мог представить себя в этом дворе без нее. Я влюбился в девушку, для которой не существовал.

Она проработала месяц. С сентября она перестала приходить. Наверное, где-то училась и у нее начались занятия. Помню, я долго ждал, но она не пришла. Может, она заболела, подумал я. Не хотелось верить, но она не пришла и через три дня, и через пять. Не пришла и через неделю. А потом, через какое-то время, двор стала подметать толстая женщина пожилого возраста. Лишь тогда я все понял и уволился с работы – не мог смотреть на двор, лишенный ее присутствия. Это как пресный роман. Или дешевая картина. Или черт знает что.

Это было более тридцати лет назад. Город бурлил, восхищаясь и порицая перестройку, недавно вышел Закон «О кооперации», мои сверстники еще не знали, что такое рыночные отношения, инфляция, прожиточный минимум. Мы делали первые шаги в эпоху капитала. Я работал грузчиком. И я был счастлив. Хотя и недолгое время.

Однажды он увидел ее в толпе, выделил среди множества силуэтов, выделил ее лицо, сделал лицом толпы. Это лицо из ничего стало чем-то, в потоке безликих лиц оно силилось приобрести четкость, и вначале было неустойчивым и колеблющимся, обтекаемым, но в то же время вбирающим его внимание – и поэтому все более олицетворяющим себя, проявляющимся в том, чем когда-то было; проявляющим себя во времени, давно прошедшем, проявляющим себя в забвении.

На ней было что-то одето, что-то иное, чем когда-то, а лицо обрамлял флер – иное выражение, не то, что раньше, слепок утраченного, и смесь озабоченности и какой-то потусторонности, ухода в себя, в свое незнакомое ему «я», и безразличное удивление в глазах, удивление, которое становилось личным по мере того, как оживало забвение, как оно возвращало к ней его, забытого…

… где в трепете сердец им что-то мнилось, но это никак нельзя было уловить, оно ускользало, искрилось вдалеке, но уже не грело, и, неуловимое, ускользающее, вызывало горечь и досаду, из которых возникала тревожная неуверенность, скованность по отношению к видимому… к случаю, эху былых отношений…

… и все так же, как когда-то, глаза их ласкали хрупкий сосуд былого, и переживаемого, переживаемого каждой клеточкой тела, каждой секундой времени… все более погружаясь в ауру сохраненных, нерастраченных чувств, бережно сбереженных забвением, и оттого более терпких, выдержанных, настоянных вереницей лет…

… которые есть лишь один глоток забвения, лишь одна секунда безвременья – холодный пожар минувшего…

Забытые и чужие; забытое и чужое; то, что явилось символом сокровенного – того, чему не подвластно время. И вот так, стоя в толпе, напротив друг друга, они переживают этот миг, болезненно сладкий миг – миг свершения сокровенного. Понимая и принимая обман, они, олицетворяющие друг друга, они, воскресившие своих мертвецов – с горечью, смирением, страстью! – опьяняются этим мигом, причащаясь к великому таинству бытия – всеобщему забвению.

… Двое родных и чужих. Два лика толпы, два фрагмента ее. Мнимое и сущее. Несколько фраз, уже на откате, уже возвращаясь к себе, уже не глядя в глаза, уже блуждая по толпе, которая вот-вот их поглотит и разъединит – уже совсем чужих, которые когда-то были родными, но забыли, забудут об этом, лишь только исчезнут в толпе.

Дело было весной; кажется, в апреле. Помню, солнце пронизывало облака, дул холодный ветер. Я был по делам в Киеве, шел пешком, изрядно устал. На Нивках, чтобы перейти шоссе, спустился в переход.

С этого момента все помню детально, отчетливо, словно это записано на какой-то страничке моей души. В конце перехода, перед лестницей, на холодной плитке кто-то сидел. Сначала я увидел это боковым зрением – как что-то смазанное, неподвижное, немного тревожное, немного неуместное, живое и бесконечно печальное.

Я повернул голову.

Это была женщина. Прилично одетая, ухоженная, с тронутой увяданием красотой, она сидела на грязном полу, прижимая к груди аккуратно вырезанную, убранную в целлофан табличку. На табличке каллиграфическим почерком было написано: «Мой сын умирает». И все. Больше ничего – ни просьбы, ни мольбы, ни сумочки для пожертвований рядом.

Бывают моменты, когда субъективное время растягивается по отношению к миру, в котором мы живем. Все что я описываю, длилось, может быть, пару секунд. За это время я многое заметил, осмыслил, пропустил через себя.

Меня поразило несоответствие, натянутость, эклектизм увиденного. Этой женщине в хорошей одежде, с уложенной прической, с печатью жизни, не знавшей лишений, место в уютной квартире, в кругу любящей семьи, – но только не здесь! Может, поэтому вся эта нелепость происходящего?..

… «Она только констатирует трагедию, но ничего не просит, она не привыкла просить, потому что не знала нужды. В ее жизни произошло что-то страшное, непоправимое, к чему она не была готова. Тогда она тщательно наряжается, приводит себя в порядок, – так, как это делала всю жизнь, – долго выводит на табличке три сокрушительных слова, аккуратно закрывает за собой дверь и выходит в люди. Она садится на грязный пол и молча ждет. Кричат с таблички слова, брошенные в мир. Люди, проходящие мимо, отводят глаза, они в замешательстве, они не знают, чего хочет эта женщина, – ей надо, чтобы кто-то разделил ее горе?.. она просит подаяние или это форма тихого помешательства, ухода в себя?» …

За эти две секунды, проходя мимо, я успел заглянуть в ее глаза. Собственно, я в них ничего не увидел, словно посмотрел сквозь окно на грязный оплеванный пол; там окурки и бумажные обертки колебались в волнах беспредельной тоски.

Душа моя зачерпнула часть этой тоски.

Не меняя ритма движения, автоматически я поднялся по лестнице и вышел на улицу. Дул свежий ветер, пахло весной, косые лучи солнца рисовали на тротуаре желтые арабески. Отсвечивали в глаза блики машин, проносящихся мимо.

Я остановился; задумался. Как отзвук отраженного чувства, мне передалась часть горя от человека, беспомощно сидящего в подземном переходе.

… «Она не привыкла просить у других людей, она не может этого сделать. Вроде бы все правильно, но не до конца. Что-то мешает. Так бывает, когда осознаешь происходящее, но еще не можешь принять того, что свершилось. Когда по привычке или из упрямства, как протест, продолжаешь жить прежним. Она сделала шаг, но не может сделать второй. Потому что сделав его, уже не будет пути назад. Не будет того, что всегда умирает последним. Это значит – совсем другая жизнь. Или никакой» …