Читаем Шпионы «Маджонга» онлайн бесплатно

Китай — земля говорящих на одном языке, но звучит этот язык в разных диалектах. К нормативному произношению официально принята разновидность китайского разговорного, которая известна под названием «мандаринский язык». Существует алфавитная запись его произношения, называемая «пиньинь цзыму», Известное европейцам слово «Пекин» в записи «пиньинь» звучит как «Бэйцзин». Однако у меня дрогнула рука, когда понадобилось передать хорошо знакомое нам слово «Гонконг» мандаринским «Сянган», и в данном случае я оставил привычное нашему уху название.

Китайская фамилия предшествует имени. Само имя бывает двух- и односложным. Южные диалекты звучат совершенно по-иному, и всем известный деятель Китая Сунь Ятсен — это не что иное, как мандаринское «Сун Чжуншань», а «Чу Ченьвэй» — нормативное «Цю Цянь-вэй», где «Цю» — фамилия, а «Цяньвэй», соответственно, имя. Подобные примеры можно приводить до бесконечности, но я ограничусь сказанным и напомню, что в ономастике взял за ориентир звучание имен и названий в мандаринском.

В Китайской Народной Республике наименьшей денежной единицей является фэнь. Десять фэней составляют один цзяо (разговорное — мао), а десять цзяо равны одному юаню.

Выражаю глубокую благодарность Энтони Макграфу, управляющему «Братья Бэринг и К°», за подробный рассказ о функционировании и механизме финансирования опреснительных заводов и за время, потраченное им на разъяснения порядка финансовых сделок, о которых идет речь в книге. Однако я должен подчеркнуть, что несообразности и ошибки, все же оставшиеся в книге, полностью лежат на моей совести.

С удовольствием и признательностью отмечаю бесчисленные любезности и знаки гостеприимства, оказанные мне в Сингапуре мистером Ху Текку, его супругой, детьми, родственниками и друзьями, а также многими другими, кто сделал мое пребывание в Сингапуре таким приятным и запоминающимся. Если я злоупотреблял их гостеприимством, то, как говорят китайцы, «дуй бу ци», что значит «прошу прощения».

Я также выражаю свою признательность главному судье Гонконга сэру Деннису Робертсу; поверенному в делах и судье мистеру Кеннету Моку; заместителю комиссара Чань Вашеку за их бесценные советы и комментарии на ранней стадии написания книги. В тех немногих местах, где я позволил писательской фантазии взять верх над стремлением придерживаться реалий, я отдаю себя на милостивый суд читателей и не дерзаю просить о снисхождении.

И теперь, когда уже все сказано и сделано, а все долги признаны, — если еще не отданы, — мне остается упомянуть имена двух людей, которые имеют право разделить со мной ответственность за все хорошее, что есть в этой книге. С щедростью, присущей им по натуре, эти двое уделили мне свое время, продемонстрировав непревзойденное знание в тех областях, которые я пытался описать, и именно они в конечном счете позволили мне завершить работу над романом. А посему эта книга принадлежит им: они видели, как она создавалась, они помогали мне в работе над ней. Это их книга, и именно им я посвящаю ее — с почтительной любовью, уважением и деликатным напоминанием о том, что мы живем в мире, прекрасном во всех отношениях, и зло этого мира — лишь порождение рук и помыслов человеческих.

Итак,

Ли Юктонгу

Ку Хоктиню

Моим

Старшему брату и Младшему[1]

Не успели колеса черного «ЗИЛа» затормозить в подъездной аллее, как из темноты материализовались фигуры десятка охранников, вооруженных «АК-47», и образовали живой коридор от дверцы автомобиля до парадного крыльца.

Роберт Чжао ступил из машины на землю, но, завидев людей с автоматами на изготовку, замер в нерешительности. Постояв секунду, он неуверенной походкой направился ко входу в здание, стараясь не глядеть по сторонам и торопясь укрыться в помещении от ледяной январской стужи.

Сопровождавший гостя генерал-майор Крабиков, привычный к холоду и неприхотливый, как все русские, последовал за Чжао неспешной походкой, держась на некотором расстоянии. В спину гостя прозвучала любезность:

— Сожалею, погодка не для вас. Полагаю, вам как гонконгцу морозец дает о себе знать.

Чжао не спешил с ответом. Войдя в помещение, он остановился посреди огромной прихожей, грея руки в карманах и ссутулившись от пробравшего его холода. Пальто гостя припорошило снегом, а ноги успели промокнуть, и Чжао имел жалкий вид. В помещении дачи было не слишком тепло, и ему, привыкшему к тропическому климату, показалось, что кровь его стынет и замерзает, как вода. Чжао поежился и еще глубже упрятал руки в карманы пальто.

— Немного продрог, — пробормотал он наконец.

— Пошли, — сказал Крабиков, хлопнув гостя по спине. — Поднимемся наверх, и я угощу вас русской водкой. Вы мгновенно согреетесь.

Чжао содрогнулся от фамильярного жеста. Крабиков властно держал руку на его плече, и Чжао уже повернулся было к лестнице, как вдруг заметил в дальнем конце прихожей огромный, во всю стену, портрет и надпись под ним — на случай, если потребуется пояснение: «Иосиф Виссарионович Сталин».

От внимания Крабикова не ускользнул взгляд гостя. Он подтолкнул замешкавшегося Чжао к лестнице и на этот раз произнес куда менее любезно:

— Пошли, пошли. Там куда теплее…

Оба поднялись наверх и последовали по коридору до последней двери по левой стороне. Их сопровождал запах сырости. Помещение показалось Чжао нежилым, заброшенным. Окна, выходившие из коридора наружу, были занавешены тяжелыми красными портьерами с золотой бахромой. На потертом бархате проступили пятна плесени. Абажуры над лампами, освещавшими их путь, тоже были из красного бархата, отделанные золотым шнуром и кистями. Атмосфера казалась угнетающей.

Достигнув нужной двери, Крабиков остановился, дождался Чжао и постучал. В этот момент гость успел бросить более пристальный взгляд на своего провожатого: для русского этот человек выглядел весьма цивилизованным — костюм сшит отлично, фасон вполне приемлем, стрижка короткая, но выполнена профессионально, ногти на руках ухоженные, явно приведены в порядок маникюршей. В понимании Чжао, да и большинства других иностранцев, Крабиков являлся одним из наиболее опытных и квалифицированных специалистов, но сейчас, перед дверью, этот самоуверенный человек неожиданно для Чжао вдруг продемонстрировал некую робость. Почему бы это, подумал гость.

Дверь распахнулась, и Чжао оказался в очень скромном интерьере, самом непритязательном из всех когда-либо виденных им. Потолок и стены выкрашены в белый, мебель тоже белая. Подобная гамма ошеломила и китайца, для которого белый — цвет траура. Русскому комната, возможно, покажется всего лишь холодной и бесприютной, но Чжао прямо озноб пробрал.

Зато в комнате горел камин, и всполохи золота гуляли по стенам, оживляя мертвящую белизну. Чжао, не дожидаясь приглашения, бодро проследовал к камину и, встав спиной к полыхавшему огню, с облегчением ощутил, как кончики пальцев начало покалывать — руки отходили от мороза, — и он привольно вздохнул.

— Добрый вечер, мистер Чжао!

Гость поднял голову и беглым взглядом окинул комнату. Прозвучавшее приветствие было произнесено хриплым голосом — сказавший его явно страдал катаром верхних путей, но английское произношение отличалось безупречностью. Чжао не сразу заметил хозяина, блуждая взором по слепящей белизне пространства. Наконец взгляд его добрался до письменного стола, стоявшего у дальней стены. За столом сидел лысый пожилой человек, круглое лицо его было морщинистым, но цвет кожи выдавал здоровяка, полного жизненных сил.

Сидевший был необыкновенно худощав, белый костюм мешком висел на плечах. По-детски голубые глаза за толстыми линзами массивных очков походили на стеклянные шарики: в них не отражалось ничего. Глаза эти смотрели равнодушно: ни приветливости, ни жестокости во взоре, словно пришедший китаец — собака или ребенок, случайно забредший в помещение, где положено находиться лишь взрослым.

Чжао с усилием отвел взгляд, пытаясь освободиться от немигавших круглых глаз, портивших впечатление от внешности сидящего, и проговорил:

— Добрый вечер. Вы?..

— Казин. Моя фамилия Казин. — Человек не удосужился хотя бы привстать, однако рука его, покоившаяся секунду назад на толстой стопке бумаг, взметнулась. Человек отвел руку в сторону, указав на белый кожаный диван у стены: — Может, предпочитаете что-нибудь выпить?

Чжао поколебался какую-то долю секунды, затем скинул пальто на руки Крабикову и направился к дивану. Он вдруг стал вальяжным и уселся в кресло рядом с диваном. Крабиков, неожиданно для себя принявший пальто гостя, скорчил недовольную гримасу, но не произнес ни слова: китаец отдал пальто небрежно — наверное, у себя дома он вот так сдавал его прислуге. Чжао тем временем удобно разместился в кресле и даже потянулся всем своим худым стройным телом. Он постарался изобразить скуку, но его красивое, с тонкими чертами лицо приняло выражение любезной учтивости, искусно скрывавшей удовольствие, испытанное от ловкой выходки с пальто.

— Я бы не отказался от бренди, — сообщил он и добавил, не сумев удержаться: — Если оно у вас есть, конечно…

— Оно есть. Крабиков, давайте, действуйте.

Тот кивнул и пересек комнату, направившись к бару. Он налил и подал китайцу добрую порцию коньяка, а Казин наблюдал, как гость, отпив глоток, не сумел скрыть невольного восхищения. И тогда Казин улыбнулся.

— Боюсь, вы нашли Москву невероятно холодной. — Голос хозяина дачи был резок, явно не подходил для задушевных бесед и уж никак не вязался с радушной улыбкой. — А мне доложили, что сейчас в Гонконге пятьдесят девять по Фаренгейту. Почти весна, не так ли?

Чжао сбил щелчком невидимую пылинку с брючины своего роскошного, сшитого на заказ, отутюженного костюма и непринужденно кивнул:

— Вы работаете в Московском Народном банке, мистер Казин? Надеюсь, вы его директор?

Казин взглянул на Крабикова, и оба русских ухмыльнулись.

— Можно сказать и так. — Казин затянулся, отвел сигарету и вперил взор в гостя, о чем-то соображая. Глаза его сузились. — Банк… как бы это выразиться?.. В банке привыкли действовать согласно моим распоряжениям. Так что можно назвать меня и директором. Теневым директором.

Чжао в нетерпении дернулся.

— Я рассчитывал на встречу с правлением банка, а также с министром… Министром финансов, я имею в виду.

— Да, конечно. Это само собой. Со временем… Моя официальная должность — председатель Комитета государственной безопасности.

Чжао кашлянул. Он не понял трех последних русских слов.

— Вы при министре финансов? — попытался уточнить он.

Возникла длинная пауза. Но когда Казин наконец произнес свое уточнение, Чжао вскочил, ибо услышал:

— Я при Кей-Джи-Би, мистер Чжао.

Повисла еще одна, более длительная пауза. На лице Чжао не отразилось ничего, но все трое сидевших в комнате прекрасно сознавали содержание, стоявшее за воцарившимся молчанием. Многозначительная тишина была более глубокой, чем минуту назад. Наконец китаец откашлялся и начал:

— Это… это несколько неожиданно… — Голос его звучал глухо: гость подрастерял самоуверенность.

Казин продолжал сидеть неподвижно, подперев руками подбородок. Он пристально изучал собеседника, и, похоже, полученные результаты его не радовали. Наконец он медленно заговорил:

— Я понимаю вас, мистер Чжао. Вас тайно пригласили в Москву для обсуждения финансовых вопросов, представляющих взаимный интерес. Вполне естественно, что человек вашего ранга, то есть такая значительная персона, как вы, рассчитывал на встречу с банкирами, министрами. Но, организовав ваш визит ко мне, мы сумеем избежать массы ненужных формальностей, мистер Чжао. — Казин умолк, неторопливо отвел руки от лица и положил их на стол.

Возникавшие в беседе паузы уже начали нервировать Чжао.

— А сумеем ли?

— Да, сумеем. Все эти официальные лица, политики, дельцы — ух!.. — Казин с презрением махнул рукой. — Я полагаю, вы предпочитаете иметь дело с теми, кто принимает решения, подобно вам самому. Мы рассчитываем обсудить то же, что волнует и вас. Мы намерены говорить о деньгах, о власти… И вот о чем! — Казин указал рукой в направлении двери.

Чжао обернулся, следуя взглядом за указательным пальцем Казина, и увидел висевшую на стене крупномасштабную карту ЮВА, на которой кто-то обвел Гонконг красным кружком. На верхней кромке карты, тоже в красном кружке, была написана дата: «19 сентября 1988 года».

— Вам известно, что означает эта дата?.. О, пожалуйста, закуривайте, если желаете…

Чжао, уже доставший свой золотой портсигар, неторопливо зажег сигарету. Он медлил, стараясь обрести время на раздумья. Он успел оправиться от шока, испытанного четверть часа назад, когда он неожиданно для себя оказался гостем КГБ. К тому же он прекрасно понимал: что бы ни произошло в течение этой беседы, все будет представлять колоссальный интерес для Центральной разведки Китая. Он помнил также, что там хорошо платят, и вознамерился ничего не упускать из виду.

— Нет, — произнес он наконец, — эта дата мне ни о чем не говорит.

Казин, казалось, потерял интерес к беседе. Он развернулся в сторону Крабикова и устало сказал:

— Разъясните ему.

— Это тот день, когда Томасу Эдварду Юнгу исполняется шестьдесят пять лет, — пояснил генерал-майор. — Вы, конечно, знаете мистера Юнга?

Чжао пожал плечами.

— Разумеется… если, конечно, мы говорим об одном и том же человеке. Он председатель правления и исполнительный директор Тихоокеанской и Кантонской банковской корпорации в Гонконге.

— Вот именно. Кто ваши банкиры, мистер Чжао, случайно не они?

— И они тоже среди прочих. Люди моего уровня имеют по нескольку банкиров, мистер Крабиков. Однако я не понимаю, какое отношение мои дела…

— И не им ли вы должны деньги? Очень много денег. Давайте взглянем… — Крабиков подошел к столу и пододвинул к себе большую стопку бумаг. Это была компьютерная распечатка. — Ах, да… Вот оно: на сегодняшнее утро вы должны двадцать семь миллионов восемьсот тысяч сорок три гонконгских доллара, не считая центов. Когда я говорю «вы», я имею в виду лично вас, а также ваши многочисленные компании и их филиалы.

Чжао погасил наполовину выкуренную сигарету и встал.

— Я бы хотел закончить наш разговор, мистер Крабиков. — Я не вижу, о чем мы с вами можем разговаривать.

— А я вижу, — вмешался Казин. Он откинулся в кресле и сидел, медленно покачиваясь, не сводя глаз с азиатского лица своего собеседника. — Должен вам сказать, мистер Чжао, — продолжил он секунду спустя, — что без моего разрешения никто не может покинуть этот дом.

Чжао облизнул губы.

— Я гость в вашей стране. У меня есть определенные права. Я повторяю: нам не о чем говорить.

Тишина становилась зловещей. Крабиков улыбнулся. Чжао испытал настоящее облегчение.