Читаем Шоколадник (ЛП) онлайн бесплатно

Огромная любовь и благодарность Мишель, которая приняла эту ужасную мерзость и помогла её создать. Спасибо, Королева, за то, что ты была со мной сквозь весь этот толстый, жидкий и малоприятный шоколад.

Всем моим друзьям-писателям и знакомым, но особенно К. Трапу Джонсу, Кристоферу Триане, Мэттью Кэшу, Дункану Ралстону, Джону Уэйну Коммунале, Дрю Степеку, Мэтту Шоу, Дэвиду Поттеру, Эмме Дехани, Джо «Иксу» Янгу, Дэниелу Вольпе, Райан Хэйвок, Райану Хардингу и Арону Борегару. Особо следует упомянуть Джастина Парка, который помог вытащить Креба из безвестности — маленькую больную обезьянку.

Брэду «Грёбаному» Тирни, Анджеле Кодл Хагерти, Никки Фонтана, Кори Бруму, Сэнди Дим, Линдси Крук и другим замечательным читателям, любезно поддерживающим мою работу. Эх, хотел бы я назвать вас всех.

И, наконец, Bumsick и Poomaster за то, что помогли сохранить моё желание писать о шоколаде, наряду с тёмными синтвейв-миксами, мрачным эмбиентным саундскейпом, булькающим экстремальным металлом и замечательным фильмом «Расплавленное тело».

Эта книга отвратительна и не для тех, кто легко может быть шокирован или ищет хорошего чистого удовольствия.

Перевернув следующую страницу, вы подписываете пакт, в котором говорится, что вы не против вызвать Шоколадника к себе домой. Это означает, что вы будете слушать, как он вливает вам в уши грязные слова, вы позволите ему выдыхать своё зловонное дыхание на ваше лицо и будете спрашивать: «Пожалуйста, Креб, могу я отведать твоего шоколада?»

Это ваше единственное предупреждение. Если вы согласились попробовать его «особый коричневый» шоколад, пути назад уже не будет. Итак, вы готовы опустить палец в экскременты и написать своё имя на линии отрыва?

Хорошо.

Разобравшись с этим, пора окунуться в грязь.

Джонатан Батчер

15 сентября 2021 года

Эта книга посвящается Кребу.

Кребу.

Кребу…

ДВАДЦАТЬ ДВА ГОДА НАЗАД

Зловоние поражает десятилетнего мальчика, когда он просыпается, как неочищенные сточные воды, когда они наводняются, или как сильный пот его отца после работы в саду.

Только намного хуже.

Это означает, что за пределами его спальни, на два лестничных пролёта выше, дверь его брата, запертая на замок, сейчас открыта.

Глубокая ночь, и дверь десятилетнего мальчика заперта на замок. Силуэты его мебели и игрушек — чёрные призраки, очерченные бледным лунным светом.

Мальчик откидывает одеяло, делает тошнотворный глоток воздуха и слезает с кровати. Пытаясь сделать неглубокий вдох, чтобы не задохнуться, он ступает по деревянным доскам. У своей двери, дрожа в пижаме, он слушает.

В доме и в ночи в основном тихо, но он слышит приглушённые далёкие голоса. Они звучат сердито.

Когда он открывает дверь под ярким светом коридора, запах бьёт сильнее, чем он думал. Его живот подпрыгивает, и он машет руками, чтобы рассеять запах, но он слишком сильный.

У его ног на лакированном полу блестящий кусок свежего человеческого дерьма. Половина его расплющена, и слева от мальчика остаётся толстое коричневое пятно.

Подобные вещи обычно ограничиваются туалетом или спальней его брата.

— Мама? — зовёт он, боясь повысить голос. — Папа?

Когда он лёг спать, полированные доски в коридоре, как обычно, были чистыми. Теперь коричневые брёвна разбросаны по полу и лестнице вместе с мясистыми кусками и забрызганными красными точками в горошек.

Мальчик хочет вернуться в безопасную кровать и сказать себе, что это всего лишь кошмар, но он выходит и поднимается по лестнице, сердце колотится, когда он босиком перемещается по фекалиям и крови. Следующий этаж ещё грязнее. Длинная полоса, похожая на дорогу, окаймлённую грязными холмами, ведёт к открытому дверному проёму спальни его мамы и папы. Высовываются две ноги, их тапочки указывают в потолок.

— Боже мой, боже мой, боже мой… — напевает мальчик себе под нос, повторяя слова, которые родители запрещали ему произносить.

«Это богохульство, — говорила его мама. — Произносить Его имя всуе».

Он на цыпочках подходит к торчащим ступням.

В комнате он не видит своих родителей спящими в постели; он видит своего папу в пижаме, лежащего на спине в дверном проёме, его серебряная цепочка на запястье отражает свет. Он не двигается.

— Папа? — спрашивает мальчик едва шёпотом.

Нет ответа, потому что губы папы плотно сжаты от липкого рта, полного экскрементов. Коричневый рисунок покрывает его щёки и заполняет ноздри. Его черепные впадины переполнены этим веществом, а его вырванные глазные яблоки незрячие смотрят вверх из этих нагромождений, словно на стеблях. Внизу гора дерьма вылита папе в пах, а его вырванный член покоится на вершине. Для маленького мальчика это выглядит как свёрнутая колбаска, поданная на ложке насыщенного шоколадного мусса.

Мальчик отступает, всхлипывая, готовый бежать, но гневные голоса, которые он слышал, теперь ясны.

Со следующего лестничного пролёта, ведущего вверх перед ним, его мать кричит:

— Сынок… убегай… из дома!

Её предложение перемежается порывами дыхания, как будто кто-то бьёт её кулаком, когда она кричит.

Затем другой голос — дикий и злорадный, как у деревенщины, — говорит:

— Нет, приходи посмотреть, дорогой брат! Посмотри, что получает твоя мать!

Мальчик поворачивается и смотрит на незапертую дверь своего брата, окрашенную движущимися тенями.

Он всегда знал, что должно произойти что-то ужасное. Их дом никогда не был похож на дома других детей в школе.

Вот почему маленький мальчик сделал то, что сделал — по крайней мере, так он говорит себе.

— Приходи посмотреть! — другой голос снова зовёт.

Мальчик оглядывается на коридор, который он только что пересёк, на ступеньки, ведущие к входной двери, и его потенциальный побег.

Но нет ничего важнее семьи, поэтому он зажимает нос и поднимается по следующему лестничному пролёту в комнату своего брата.

Джеймс Тус дрожит в постели, просыпаясь от кошмара, который также является воспоминанием.

В дверном проёме спальни вырисовывается силуэт. Его сердце бешено колотится, но фигура слишком коротка, чтобы принадлежать его долговязому взрослому брату.

— Мама? — пятилетний сын Джеймса, Райан, говорит через комнату. Затем: — О, папа. Ты здесь.

Жена Джеймса Табби посапывает, он чувствует тепло в постели позади него.

— Райан? — спрашивает она, её тон приглушён подушкой.

— Могу я немного поспать с вами двумя? — спрашивает их сын.

— Конечно, дружище, — говорит Джеймс. — Всё хорошо?

Райан шаркает по полу и ныряет на кровать, устраиваясь в углублении между их телами.

— Я просто хочу, чтобы меня обняли.

Несмотря на свой сон и появление их сына, Джеймс вскоре снова погружается в состояние дрёмы. Рука его жены лежит на его бедре, а пальцы сына рисуют изящные очертания на его плече через футболку.

Незадолго до того, как Джеймс снова засыпает, Райан спрашивает:

— Как ты так быстро очистился?

На следующее утро Джеймс сидит на унитазе в своей собственной ванной комнате, которой не разрешено пользоваться даже его жене.

Джеймсу требуется решимость, чтобы заставить себя оставаться на этом проклятом сиденье со всеми его микробами и мерзкой ностальгией. Его отвращение только усилилось за последние несколько месяцев, в преддверии годовщины.

Его глаза слезятся, когда он напрягается, но в воду ничего не попадает.

Отчасти проблема в том, что опиаты вызывают у него запор, уменьшают болезненность кишечника и притупляют панику. Однако есть ещё кое-что.

Джеймс ненавидит, что приём пищи приводит к тому, что его кишечник наполняется фекалиями, что похоже на накопление яда в его организме. Он ненавидит задействовать мышцы, чтобы выталкивать палки дерьма на свет. Он ненавидит вонь при появлении каждой из них и ощущение, что она покидает его тело, что, по его мнению, должно быть сопоставимо с появлением там эрекции насильника. Иногда одной мысли о выделении бывает достаточно, чтобы смочить его ладони от страха и заставить всё его тело бороться или бежать — но, если не считать смерти, выхода из его собственной пищеварительной системы нет.

После последнего тщетного толчка Джеймс встаёт. Он вытирает глаза. Внезапно он чувствует себя травмированным, разочарованным и вместе с тем испытывающим облегчение. Как посоветовал один из его психотерапевтов, он заставляет себя взглянуть в унитаз, прежде чем опустить крышку: пусто.

В зеркальном шкафчике над раковиной Джеймс достаёт небольшую металлическую коробочку для таблеток. Белая таблетка внутри — последняя в его текущем запасе и выглядит невинно, как аспирин. Он глотает её насухо и смотрит в зеркало шкафа.

Таблетки ещё не испортили его цвет лица и не украли резкость из его серых глаз. Прямо сейчас он по-прежнему хорошо выглядит в тридцать два года, с крашеными сединой волосами, большим носом, который придаёт ему характер, а не выглядит смешным, и твёрдыми скулами, чисто выбритыми, без щетины. Джеймс считает, что те несколько фунтов веса, которые он потерял, идут ему на пользу; оксикодон прекрасен.

«Наркоман», — думает он.

Он морщит нос, когда в ванную проникает резкий запах.

— Нет, — бормочет он.

Но да.

Он поворачивается и дрожащей рукой поднимает крышку унитаза.

Теперь там плавают три здоровенных коричневых какашки. Хуже того: самая большая находится вертикально, а две других меньше и располагаются по диагонали в сторону первой. Вместе они похожи на букву К.

«K — это…»

Джеймс толкает ручку смыва и закрывает глаза. Бульканье бачка и звук текущей воды наполняет ванную. Он качает головой снова и снова, и когда он принюхивается, воздух снова кажется чистым. Он открывает глаза.

В унитазе только вода.

Он наклоняется и его мучает рвота.

— Почему ты не можешь оставить меня в покое? — спрашивает он пустую комнату.

Но он точно знает почему: потому что нет ничего важнее семьи.

Уже одетая и принявшая душ, с её высоким хвостом, направленным к потолку, и накрашенными бровями, Табби Тус смывает тосты со своей тарелки в кухонной раковине. Её серые спортивные леггинсы обнимают её аккуратные ноги, а полупрозрачные чёрные длинные рукава демонстрируют укороченный топ, который она носит под ними.

«Спортивная готка, — думает она о своём стиле. — Болезненная, но активная».

Она оборачивается, когда слышит, как её муж Джеймс спускается по лестнице, узнавая его взгляд, потому что в последнее время она видела его всё чаще. Он бритый и одет в облегающую клетчатую рубашку, но его плечи согнуты, серебристая шевелюра низко опущена, и когда он встречается с ней глазами, она видит меланхолию и, возможно, чувство вины. День только начался, а он уже выглядит побеждённым.

Их шестнадцатилетняя дочь Хейли потягивает горячий чай, ожидая разрешения покинуть стол для завтрака, зная, что ей не разрешат, пока её отец не появится внизу. Когда Джеймс врывается в кухню, Хейли резко поворачивает голову.

— Папа, ты не будешь возражать, если я пойду и снова буду учиться для своего будущего, а вас оставлю наедине друг с другом?

— Хейли, — предупреждает Табби.