Читаем Школяр онлайн бесплатно

— Филь!

Нет ответа.

— Фи-и-ль!

Нет ответа.

— Удивительное дело, только что был здесь! Филь, где ты?

Мета Хозек огляделась — в комнате не было ни души. Как всегда по окончании лекции учеников смыло как волной. Девушка подумала, что Филь успел выбежать с остальными, но тут заметила ботинки, торчащие из-под учительского стола. Присев на корточки, Мета увидела их владельца.

— Филь, — изумленно сказала она.

— Т-с-с! — раздалось в ответ предостерегающее шипение.

Взъерошенный от волнения Филь сжимал в руках Арпонис, нацеленный на вентиляционную отдушину, за решеткой которой находились владения профессора Иеронима Фабрициуса, доктора медицины.

Профессор был родом из Фландрии, привезенный сиротой в Новый Свет. Он был крепко сложен, вид имел простой, нос картошкой, а руки большие.

— Мета, лезь сюда! — прошептал Филь, оглядываясь через плечо. — Я думал, мне это чудится, но сегодня я его поймал!

— Кого, Схизматика?

Девушка присоединилась к нему, и Филь почтительно подвинулся. Из зарешеченной отдушины перед ними пробивался слабый свет и слышался голос профессора, который распевал какой-то гимн. Это было непохоже на Фабрициуса — высокий и сутулый, он основательно ступал и так же основательно разговаривал. Стригся он всегда под горшок и ходил в том же платье, что ученики Алексы, экономя на одежде. Сестра Меты, Анна наградила его прозвищем «Схизматик» за полное отсутствие интереса к своему виду и такое же отсутствие воображения в любой области, кроме медицины.

Рубиновые глаза собаки на набалдашнике жезла тускло светились. Эти глаза-кристаллы носили название «Око Одина» и могли светиться, только если рядом находился демон. Демонов у Алексы еще не встречали, но всё происходит когда-то в первый раз.

Мета толкнула Филя в плечо, показывая, что надо поднимать тревогу. Тот в ответ поводил у неё перед носом указательным пальцем, затем ткнул им в отдушину.

Отказываясь верить, Мета выдохнула:

— Профессор?

Филь кивнул и в доказательство вдавил палец в плоскую фигурку на орнаменте жезла, напоминавшую веревочную петлю с перекрещенными концами. Мета хотела его остановить, но не успела, а за стеной лаборатории раздался грохот и звон разбившегося стекла.

За решеткой отдушины мелькнули полы плаща и знакомый взгляд профессора встретился с серыми глазами виновника. Филь подкинулся, приложившись макушкой к столешнице.

— С-сатана! — выругался он.

Быстро выбравшись из-под стола, он помог вылезти Мете. Судя по её виду, ругань она не одобрила, но Филь в глубине души верил, что она притворяется. Он не понимал, как ей удалось вырасти такой вежливой в семье Хозеков, между братом Яном, не лазавшим за словом в карман, и скромной на вид Анной, обладавшей способностью раздавать ярлыки, насмерть прилипавшие к человеку.

Они выскочили на улицу, надеясь, что успеют удрать, и увидели спину профессора, удалявшегося от них быстрым шагом. Школяры удивленно переглянулись: как этому флегматику удалось их обставить и почему он даже не попытался их поймать?

Филь нацелил Арпонис в спину профессора. Рубиновые глаза опять засветились и не потухли, когда жезл оказался направлен на дверь медицинской лаборатории. Удивленный, Филь дернул за ручку, но дверь не поддалась.

— Ахинея голубая, — пробормотал он, бессмысленно глядя перед собой. Мета продолжала смотреть вслед профессору.

— Скажи, что мне это не кажется! — взмолился Филь.

— Не кажется, — эхом отозвалась Мета. — Я думаю, нам надо будет вернуться сюда. Всей компанией, после ужина, а то сейчас колокол прозвенит. Ты с Яном пойдешь вперед, а мы следом, чтобы не возбуждать подозрений.

Не успела она договорить, как под стылым темнеющим небом разнесся гулкий удар колокола, созывая на вечернюю трапезу.

Бывшая государственная тюрьма «Алекса», которую император Флав очистил от узников и переименовал в Лабораторию, располагалась на обширном холме, возвышаясь над окружающим лесом. Её стены представляли собой забор из гигантских почерневших бревен, вертикально врытых плотно друг к другу и политых особым составом, который превращал дерево в камень. По этой технологии были также сделаны дороги в столице Империи, поразившие когда-то Филя. И точно так же были сделаны все прочие строения на территории Алексы, кроме Сигнальной башни, сложенной из настоящего камня, в которой располагался птичник с небольшим количеством почтовых голубей.

Столица Империи Кейплиг находилась в пяти днях пути отсюда, длинного пути по сплошному лесу, вдали от каких бы то ни было городов и деревень за исключением крошечной деревушки, приютившейся у подножия холма. Два месяца назад Филь проделал этот путь с Габриэль, своей названной сестрой, еще не зная, что жизнь здесь окажется куда увлекательней, чем любой год из тринадцати с половиной лет, которые он прожил. Правда, Габриэль говорила, что ей куда больше нравилось в столице, но это пока она не познакомилась с игрой Юка, зародившейся здесь много лет назад среди узников.

Игра получила название от растущего за забором Алексы растения под названием юка, которое представляло собой полый шар, в зрелом состоянии — черного цвета. Это было единственное в Империи растение демонов и, как таковое, способно было разбудить к жизни Арпонис. Стоило направить жезл на юку и надавить на «петлю», как шар и жезл оказывались связаны друг с другом невидимой нитью. Требовалось только смотреть, чтобы не ухватить старую юку, с белым пухом на макушке, — такой шар мог раздуться и утащить в небо.

Этой особенностью юки много раз пытались воспользоваться узники Алексы, чтобы сбежать, однако наведенный на растение второй Арпонис прерывал попытку. Под двумя лучами юка быстро раздувалась и лопалась, сбрасывая беглеца на землю. Так зародилась игра, за которую, как считал Филь, можно смириться даже с существованием в этом мире демонов.

Филь благодарил богов также за то, что в Алексе кормили, как он никогда не ел. Простая однообразная пища, которую он потреблял первые десять лет жизни, ходя с отцом-купцом по морям, не шла ни в какое сравнение с местной, да и с заумными блюдами, что ела семья Фе и с которыми он никогда не знал, что делать. Воистину на императора Флава снизошло просветление в день, когда он упек Филя в Алексу!

Поварята здесь были из местных, а поваром служил бывший заключенный, который не захотел отсюда уезжать. Сегодня он радовал всех искусством приготовления свежезабитой свинины.

Трапезная была полна народу. На длинных лавках за пятью столами, по количеству кафедр, разместилась сотня школяров. Шестой стол, учительский, находился у дальней стены. Высокое помещение освещали две дюжины факелов. Пожара не боялись, потому что пламя не брало эти стены из окаменелого дерева, тут требовался огонь пожарче. Филю удалось воспламенить кусок этого дерева лишь раскаленным в горне железным прутом.

В трапезной стояли шум и гам. Филь с Метой разделились, направляясь каждый к своему столу. Филь плюхнулся на лавку рядом с Яном Хозеком. Мета подсела к Анне.

Ян, Мета и Анна являлись близнецами, во что Филь отказывался верить, пока не узнал, что они родились у своей матери после лечения её от бесплодия у таинственных знахарей. Она умерла родами так же, как мать Филя.

Черноглазый и черноволосый Ян смахивал повадками на принца, и, казалось, в мире не существует ничего, что может надолго вывести его из себя. Он умел свистеть, подражая птицам, а смеялся резко и отрывисто. Невысокая хрупкая Мета, с прямыми каштановыми волосами и красивыми зелеными глазами, смеялась редко. Большую часть времени она вела себя сдержанно и серьезно. Невзрачная Анна с жидкими светлыми волосами вовсе не смеялась и было похоже, что не умеет, но попадаться ей на язык не стоило. Её на самом деле звали Анастасия, но она сердилась на это имя и настойчиво звалась Анной.

Причина, по которой Филь с Яном и Мета с Анной сидели за разными столами, находилась на другой стороне трапезной, за учительским столом, и звалась профессор Лонерган. Профессор был доктором натуральной философии и преподавал естественные науки. Своим видом он напоминал грифа-переростка, потому что был смуглолицый, широкоплечий и с седой головой. Профессор считал женскую половину человечества неспособной к восприятию естественных наук, поэтому наотрез отказался зачислить Мету с Анной в свою группу. По Алексе ходили упорные слухи, возможно, пущенные ученицами, что профессору не везло в личной жизни, и что он был дважды женат.

Рядом с профессором Лонерганом восседал ректор Алексы, профессор Като Иллуги. Анна Хозек на второй день наградила его прозвищем «Тривиум».

За исключением всегда чистого и отглаженного платья, профессор Иллуги не отличался ничем. Характер его был спокойный, как море в мертвом штиле, а речь ровная и заунывная. Преподавал он геометрию и математику, самые ненавистные дисциплины.

По другую сторону от профессора Лонергана сидел Роланд ван де Вийвер, двадцатипятилетний голландец. Он просил называть его просто Роландом, но за глаза его называли Патиосоц. Он преподавал мораль, этику, закон и право, но не столько преподавал, сколько высмеивал взгляды других. Признавая за собой мерзкий характер, он не уставал рассказывать, что, едва ему исполнилось три года, как его многочисленные братья в Старом Свете стали умолять, чтобы он сбежал из дому. И он сбежал, проследив за одним из караванов и проскочив следом за ним во Врата.

Последним за столом сидел грузный отец Бруно. Это был убежавший из Старого Света монах-францисканец, настолько умный, что его разрешение на поселение подписал лично император Флав. Отец Бруно преподавал историю Нового Света, но он плохо знал её и потому постоянно сбивался на историю Старого. Причиной его побега стала написанная им книга, вызвавшая бурю страстей в Старом Свете. Отец Бруно говорил, что его много раз пытались отравить, и именно поэтому он вынужден пить исключительно вино и только то, которое делает сам. Профессора Фабрициуса в трапезной не было.

Перед Филем на глиняном блюде, переливаясь золотом, исходила паром свежепожаренная свинина, которая еще этим утром хрюкала. Лежа среди россыпей колечек зеленого лука, она источала запахи нежнейшего мяса и сала. Тут же стояла пареная репа, улыбаясь разломами желтоватой рассыпчатой середины, подмигивая растаявшими лужицами масла. Филь осознал, что хочет есть аж зубы скрипят.

Волей богов став сиротой и оказавшись принятым в семью Фе, он три года тосковал по пище, которая бы нравилась и которую не страшно есть, ибо всем понятно, из чего она сделана. И вот перед ним, наконец, не декоративные изыски Фе, а настоящая еда. Филь вооружился ломтем хлеба и, обжигаясь от восторга, положил в рот кусок мяса с хрустящей, отдающей дымком корочкой.

Аромат кружил ему голову, вкус жмурил глаза. Он ел быстро, не беспокоясь о манерах. Мета при случае делала ему замечания, но она сидела сзади. Ян никогда не позволял себе такого. А самое главное, здесь не было г-жи Фе, перед которой Филь до сих пор трепетал, уж очень она была безупречна и строга.

По трапезной носилось эхо разговоров, смеха, стука ножей и вилок. Как следует насытившись, Филь откинулся от стола и полусонно огляделся. Сидевший от него слева неуклюжий Лофтус Лиссак, по прозвищу Ляпсус, за талант ронять всё, что попадает ему в руки, печально разглядывал исчерканный лист бумаги, внизу которого стояла закорючка профессора ван де Вийвера. Рыжий мосластый Том Рафтер напротив занимался тем же. Из кармана Яна справа высовывался такой же лист. Видимо, профессор Роланд раздал перед ужином проверенные работы — у него была привычка делать это перед самой едой, чтобы, как он выражался, взбодрить аппетит учеников.

Филь поискал глазами свою работу. Письмо было дисциплиной, по которой он не успевал, и его дух заранее погрузился в тоску.

— А где моя? — спросил он у Яна.

Тот неторопливо подцепил вилкой последний кусочек мяса, прожевал его, скрестил вилку с ножом на тарелке, вытер губы салфеткой и только потом ответил:

— Ты сидишь на ней.

Филь не раз испытывал желание треснуть нового друга за подобные выходки, и сейчас еле сдержался. Правда, злость на Яна в такие моменты с лихвой покрывалась удовольствием от наблюдения за ним, когда тот проделывал это с другими.

— Чёртов аристократ, — пробормотал Филь, выдергивая из-под себя сочинение, на которое, не заметив, плюхнулся, оглушенный запахами. Увидев результат, он воскликнул с отчаянием:

— Слушай, я опять вышел у него дубиной!

У профессора Роланда была собственная система выставления оценок, по которой провал обозначался как «дундук», неполный провал — «дубина», сдавший со скрипом — «замшелая колода», подающий надежды — «свежий пень», а высшей оценкой был «цельный дуб». Сонливость Филя как водой смыло: это был уже четвертый полученный им неуд от профессора.

— Как это «опять»? — удивился Ян. — А ну, дай взглянуть!

Филь сунул ему работу. Пробежав её глазами, Ян скривился.

— Ну, справедливости ради, ты таки «дундук», — бросил он раздраженно. — Патиосоц тебя еще пожалел!

Круглое скуластое лицо Филя залилось краской.

— Что значит пожалел? За что он меня пожалел? — воскликнул он с обидой.

— За употребление слов, которых ты не понимаешь, — сухо пояснил Ян. — Он же объяснял, что, пока мы не научимся корректно употреблять слова, он не перейдет к основным законам. Так и будем писать для него сказки изо дня в день.

Филь знал, что Ян злится, потому что он тянет всех назад, и пуще покраснел. Тем временем Ян процитировал с выражением:

— «Госпожа Фе завела пять детей и постоянно их выращивала…» Ты зря здесь остановился, стоило дописать: «А также поливала, удобряла и вскапывала…» По меньшей мере, сохранил бы логику повествования!