Читаем Sh’khol онлайн бесплатно
© 2014, Colum McCann
© Adam Jeppesen. Courtesy of Galerie van der Mieden, Brussels
Для них это было первое Рождество в Голуэе вдвоем: только они, мать и сын. Их домик, затерянный на берегу Атлантики, укрылся в тени платановой рощи. Окна, выкрашенные синей краской, аспидно-серая шиферная крыша. Ветви деревьев, навечно согнутые ветром, указывают куда-то вглубь острова. Соленые брызги с моря мягко оседают белыми крапинками на высокой живой изгороди, окружившей сад.
Целыми днями до Ребекки доносился размеренный шум волн, накатывавших на берег и спешно отступавших обратно в океан. Ночью их голос звучал вдвое громче. Даже в промозглые, холодные декабрьские ночи она спала с открытым окном, вслушиваясь в плеск волн. Они бились в невысокие утесы, разбивались о каменные изгороди, стремились к дому… Затем, помедлив пару мгновений, рассыпались брызгами.
Рождественским утром она положила подарок на каминную полку рядом с небольшой елочкой. Коробка, завернутая в бумагу, перевязанная красными лентами. Томас разорвал упаковку, уронив содержимое себе под ноги. Он не сразу понял, что это за штука. Подержал за штанины, за пояс, перевернул — и прижал черную ткань к груди.
Она вытащила из-за елки второй пакет, с ботами и курткой из неопрена. Томас скинул ботинки и рубашку. Он был худой, сильный, бледнокожий. Когда он стянул с себя брюки, она отвернулась.
Гидрокостюм на нем болтался. Она купила его на пару размеров больше, на вырост. Томас широко раскинул руки, завертелся по комнате. Она уже много месяцев не видела его таким счастливым.
Жестами она объяснила ему, что через пару часов они пойдут к морю.
Ему всего тринадцать — а у него уже столько всего позади. Ребекка усыновила его шестилетним во Владивостоке. Пришла в детдом и увидела его, скорчившегося у качелей. Светлые волосы, яркие голубые глаза. На шее болячки, на пояснице — длинные тонкие шрамы. Мягкие, кровоточащие десны. Он был глухим с рождения, но когда она позвала его по имени, сразу обернулся. Она была уверена: это знак свыше.
Многие эпизоды его жизни, конечно, навсегда останутся скрытыми завесой тайны. Раннее детство, родители, о которых она ничего не знала, слухи о том, что он родился на свалке… Отравление ртутью, лучевая болезнь, побои — вот и все, что он получил в наследство.
Она отлично понимала, во что ввязывается. Но тогда рядом с ней был Алан. Они остановились в обшарпанной гостинице на берегу Амурского залива. Днем паниковали и совали взятки. Ночью вели нервные телефонные разговоры. Долгие часы в комнате ожидания. Услышав диагноз «фетальный алкогольный синдром», они взяли паузу. И все же через полтора месяца они возвращались домой с Томасом. Мальчик прыгал между ними, держа обоих за руки. В самолете «Аэрофлота» он положил ей голову на плечо, да так и просидел весь рейс. Когда она заполняла документы на дублинской таможне, у нее тряслись руки. Наконец, Алан поставил подпись, последний штамп… Она схватила Томаса за руку и, громко смеясь, побежала через зону прилета. В тот день ей исполнился сорок один год.
Тогда им жилось неплохо. Дом с тремя спальнями в Степэсайде, всевозможные консультанты, психотерапевты, логопеды. А для полного счастья — родители Ребекки, всегда готовые помочь.
Теперь, семь лет спустя, она разведена, живет на западе страны, родителей больше нет, а работать приходится за двоих. Ее сбережений не хватает. Счетам, падающим в почтовый ящик, нет конца. Спецшколу в Голуэе, по слухам, скоро закроют. Но обиды и жалобы на жизнь — не в ее характере.
Она зарабатывала переводами с иврита на английский: брачные соглашения, коммерческие контракты, брошюры о культуре. Время от времени одно тель-авивское издательство левого толка подбрасывало ей пару романов. Правда, платили они гроши, но Ребекке нравилось погружаться в эту совершенно чуждую ей жизнь. Кроме того, книги были лекарством от безразличия к миру.
В сорок восемь лет она сохранила отчетливые следы былой красоты: оливковая кожа, иссиня-черные глаза, римский нос с горбинкой. Волосы у нее были темные, тело — худое и гибкое. В этой деревеньке ее приняли хорошо, несмотря на разительный контраст ее внешности с удивительно бледной кожей и светлыми волосами сына. Ирландская речь вокруг, переменчивая погода, скупой солнечный свет, ветер с Атлантики — все это было ей отрадно. Одевшись потеплее, чтобы спастись от промозглого холода, они гуляли вдоль дамбы, обходя ловушки для омаров, свернутые в бухты канаты и гниющие остовы рыбацких лодок. Дождь колотился в закрытые ставнями окна и двери магазинов. Зима, туристов нет. В супермаркете местные женщины часто, не скрываясь, глазели на них. Ребекку то и дело спрашивали: «А вы кто будете — bean cabhrach?» «Прислуга», «няня», «повитуха». Ей нравилось это слово.
Ее любовь к нему временами взрывалась вспышками кого-то благоговейного восхищения. Присутствие неведомого. Ощущение, что он оставляет детство позади. Уходит к своему будущему «я».
Иногда, когда они ехали через деревню к своему жилищу, Томас брал ее за руку и клал голову ей на плечо. Они ехали мимо заброшенной школы, мимо беленых известкой домиков. Тогда ей хотелось намертво прижаться к нему, укрыть его собой, принять на себя все грозившие ему несчастья. А больше всего хотелось понять, что за человеческая личность зреет там, под этой бледной-бледной кожей.
Все рождественское утро Томас не снимал гидрокостюма. Разлегшись на полу, он играл в видеоигры. Его пальцы легко порхали над кнопками. Взглянув на него поверх очков для чтения, она успела заметить на экране серую полосу. Она понимала, что не стоило бы разрешать ему эту игру: танки, окопы, расстрелы, трассирующие пули. Но пусть играет — за час спокойствия плата невелика.
Это будет Рождество без гневных вспышек, без ссор, без слез.
В полдень она сказала ему жестами: собирайся. В это время года темнеет рано. В спальне, в шкафу, висели два ее собственных гидрокостюма, но ей они сегодня не понадобятся. Ребекка надела кроссовки, куртку с капюшоном, теплый шарф. В прихожей Томас снял с вешалки дафлкот, набросил поверх неопренового костюма.
— Быстро окунемся — и назад, — сказала она по-ирландски.
Невозможно было разобраться, много ли понимает Томас хоть на каком-то языке. Сам он объяснялся незамысловатыми жестами. Кое-что она могла понять по его позе, наклону плеч, изгибу губ. Больше всего угадывала по глазам. В нем была какая-то жуликоватая красота, узкие глазки-щелки смотрели живо и осмысленно. Фетальный алкогольный синдром почти не отразился на его внешности. Ни низкого лба, ни тонкой нижней губы, ни сглаженного носового желобка.
Когда они вышли из дома, им в глаза ударили слепящие солнечные лучи, молочно-белые, точно свежеобглоданная кость. Но едва они подошли к низкой каменной ограде, как облачный занавес сдвинулся, и все вокруг снова подернулось серым. Пригоршня дождевых капель ужалила лица холодом.
За это она и влюбилась в Западную Ирландию: погода, как в кино. В самый неожиданный момент на тебя может обрушиться шквал, но через минуту-другую синева вновь прорвется сквозь серую мглу.
Одна из каменных стен на нижних полях была укреплена металлическими трубами. Каменщик явно схалтурил: местные не одобряли подобного нарушения традиций. Когда ветер дул в полое нутро труб, они по очереди отзывались пронзительным свистом. Томас накрывал трубы ладонью, одну за другой, правя ноты в этой песне ветра. Она верила, что его пальцы точно чувствуют силу колебаний. Иногда в подобные моменты ее пронзало острое, до боли, счастье.
На полпути к океану Томас зашагал, как Чарли Чаплин: вывернув носки наружу, поигрывая в воздухе воображаемой тросточкой, он шел, клонясь вперед, навстречу холодному ветру. Восторженно вскрикнул, когда, добравшись до вершины холма, увидел впереди море. «Подожди», — крикнула она вслед, крикнула по привычке — разве он услышит? Томас остановился на краю обрыва, топчась на месте, вращая запястьем. Копирует почти точь-в-точь. Где он видел Чаплина? В какой-то видеоигре? Или по телевизору? Иногда она надеялась, что назло всем врачам он однажды воплотит все несбыточное, что она за него намечтала.
Они немного постояли у обрыва, над гранитной глыбой, со всех сторон омываемой морем. Волны, длинные белые каракули, спешили к берегу. Ребекка шлепнула Томаса по пояснице, где гидрокостюм морщился складками. Он обернулся. Лицо в рамке неопренового капюшона. Торчащий клок светлых волос.
— Плавай только там, где мелко. Обещаешь?
Присев на корточки, она сползла вслед за Томасом к берегу. Холодная трава обжигала пальцы. Оскользнувшись в мокрой грязи, она неловко съехала с низкого уступа на грубую каменистую россыпь. Камни были скользкими от водорослей. Крошечный краб испуганно юркнул в темную лужу.
В маленькой бухте Томас уже стоял по колено в воде.
— Дальше не ходи! — крикнула она.
В детстве она занималась плаванием, участвовала в соревнованиях и за Дублин, и за всю провинцию Ленстер. В ее комнате рядами висели медали. Вершиной стала чемпионская награда из Брюсселя. Поговаривали, что ей могут дать стипендию в американском университете. Разрыв капсулы плечевого сустава положил конец мечтам.
Летом, пока было тепло, она научила Томаса плавать. Правила он усвоил. Не нырять. Плавать только в этой бухточке, от края до края. Даже не приближаться к гранитной глыбе.
Дважды ей показалось, что он вот-вот заплывет за черную глыбу и выберется на глубокое место. Один раз, когда он увидел серфингиста, второй раз — когда мимо проплыл желтый каяк. Она замахала руками: все, милый, хватит. Хорошо?
Он вернулся на мелководье, поднимая вокруг себя фонтан брызг. Брызги летели прямо на нее. Он двигал руками совершенно по-чаплински.
— Перестань, пожалуйста, — тихо сказала Ребекка. — Ты меня всю вымочишь.
Он снова брызнул в нее, повернулся спиной и нырнул. Десять секунд, четырнадцать, пятнадцать, восемнадцать… Он всплыл ярдах в десяти, жадно хватая ртом воздух.
— Теперь вернись. Пожалуйста. Вернись.
Томас поплыл к глыбе. Его ноги в черных неопреновых ботах словно растворялись в море. Она смотрела на фигуру в гидрокостюме, плывущую под водой. Длинная, гладкая тень.
Стайка морских птиц пронеслась низко над волнами, словно дразнясь. Ребекка поежилась. Сделала еще один шажок к кромке воды, подождала.
Подумала: я совершила ужасную ошибку.
Сбросила куртку, нырнула. Холод оглушил ее с макушки до пяток, мигом забрался под кожу.
Едва выбравшись из воды, она сообразила: в кармане джинсов — мобильник. Вынула аккумулятор, вытряхнула воду из корпуса.
Томас лежал на песке, глядя в небо. Голубые глаза. Раскрасневшееся лицо. Пухлые губы. Вытащить его из воды оказалось довольно легко. Он не сопротивлялся. Она подплыла к нему сзади, бережно обхватила руками за плечи, сжала пальцы, потянула его на берег. Теперь он лежал и улыбался.
Она откинула мокрые волосы с лица и пошла прочь от берега, к скальному обрыву. Оглянулась. Почувствовала прилив облегчения: Томас шел за ней.
Дома она вдруг почувствовала себя полностью отрезанной от мира. Маленькие синие окна, яркая дверь из двух половинок. Томас стоял в луже посреди комнаты. У него тряслись губы.
Ребекка сунула телефон в пакет с рисом — на просушку. Запасного мобильника нет. Стационарного телефона — тоже. Сегодня Рождество. Алан, подумала она. Даже не позвонил. Мог бы позвонить заранее. Стоит только о нем подумать… Сейчас он в Дублине, со своей новой семьей, в их чисто прибранном доме, с их рождественскими украшениями, с их собственными проблемами. Взял бы и позвонил. Дело необременительное.
— А твой отец даже не позвонил, — сказала она, расхаживая по комнате.
Понимает ли он хоть одно слово, а если понимает, то проникают ли слова в его сердце: «твой отец», d’athair, abba? Что он слышит в них? Много ли вообще он способен уловить? Специалисты из Голуэя говорили, что его способность к пониманию минимальна, но до конца они все-таки не уверены; остается лишь гадать, что творится там, в его внутренних глубинах.
Ребекка потянула за язычок «молнии» на гидрокостюме Томаса, осторожно начала стягивать неопрен. Его кожа — гладкая, в мурашках. Томас положил голову ей на плечо. Она услышала, как он тихо всхлипнул.
Ей стало легче. Она притянула Томаса поближе к себе, почувствовала ключицей его холодную щеку.
— Милый, я просто за тебя перепугалась, вот и все.
Когда стемнело, они сели ужинать: индейка, картошка, сливовый пудинг, купленный в маленьком магазинчике в Голуэе. В детстве, в Дублине, она привыкла соблюдать традиции. Она первая в семье вышла замуж не за единоверца, но родители ее поняли. В конце концов, в Ирландии все равно почти не осталось евреев. Иногда она думала, что неплохо было бы и сейчас соблюдать праздничные ритуалы, но они почти забылись. Только смутное воспоминание, как на закате идешь по Ратгар-роуд и считаешь меноры в окнах. Год от года их становилось меньше.
В разгар ужина они надели картонные колпаки, вскрыли бумажные хлопушки, и она прочитала вслух шутки, напечатанные на листках из хлопушек. Ей — бокал порто, Томасу — стакан апельсиновой газировки. Коробка конфет Quality Street на двоих. Улеглись вместе на диван, в коконе тишины, его щека — на ее плече.
Раскрыла старую книгу в твердой синей обложке. Корешок слегка треснул. Надежда Мандельштам.
Томас щелкнул пультом от телевизора, взял консоль. Он порхал пальцами по кнопкам с виртуозностью пианиста. Может быть, его родители утопили в вине талант? Может быть, они когда-то смотрели на улицу из высоких окон консерватории, или писали новаторские картины, или уносились мыслями к вершинам поэзии? Она понимала, что это лишь сентиментальные бредни. Но, вопреки всему, рисковала надеяться. Вдруг в непролазной чаще его нейронов что-то слабо тлеет?
Рождественский вечер миновал незаметно. Темнота за окнами сгущалась. Перед сном она читала ему на ирландском отрывки из древних ирландских мифов. Мифы подобны музыке. У него беспокойно забегали глаза. Она обождала немного. Он был в смятении. В ярости.
«Ночная ярость» — так это называли врачи.
Она пригладила ему волосы, но Томас внезапно дернул плечом, его рука вскинулась. Локоть ударил ее в подбородок. Она ощупала кожу: кровоточит? На пальцах осталось красное пятнышко. Ощупала языком зубы. Целы. Ерунда. Может, завтра будет синяк. Опять придется объяснять кумушкам в деревенском магазине. Timpiste beag. Мелкая неприятность, не волнуйтесь. Na bac leis.
Она склонилась над Томасом, сложила руки треугольником, загораживая стену, — чтобы он не бился головой.
Его челка шевелилась от ее дыхания. Кожа — вся в пятнышках мелких темных угрей. Заря раннего созревания. Что будет через несколько лет, когда зов плоти окажется сильнее нее? Как удержать его? Как заставить его слушаться? Как усмирить?
Она придвинулась к нему поближе, он опустил голову, уткнулся в ее мягкую грудь. А через миг снова начал корчиться на постели. Его глаза распахнулись. Он заскрипел зубами. На его лице страх. Иногда ей казалось, что сквозь него прорастает ненависть.
