Читаем ШЕСТОЙ МОРЯК онлайн бесплатно

  Я снова слышу голоса.

  Это значит, у меня есть уши. И, как следствие, голова. По меньшей мере — голова.

  Тело, как свидетельствует мой прежний опыт, здесь вовсе  не обязательно. Бывало, что они обходились одной лишь головой. Если им нужно было только лишь задать вопрос и только лишь получить ответ. Уши — чтобы выслушать вопрос, и рот с языком, чтобы дать ответ. Даже глаза не обязательны. Но без головы — никак. Где же тогда пристроить рот и на что навесить уши?! Придумать что-нибудь другое никому и никогда не хватало воображения.

  Ненавижу, ненавижу эти самые первые минуты Воплощения, когда непонятно, что у тебя есть, что же тебе вернули эти... умельцы. Даже их самих ненавижу меньше, чем проклятую неопределенность первых минут!

  О чем они там говорят? А, чирикают между  собой. И язык какой-то странный, непонятный. Или это у меня мозг еще не работает как нужно? Однажды мне объясняли последовательность пробуждения мозга, какой участок включается в первую очередь, какой — в последнюю. Не все мои собеседники сплошь оказывались невежественными властолюбцами... Давно это было, и я уже почти все запамятовал.

  Нет, разумеется, если вдруг возникнет острая необходимость, я сумею восстановить все услышанное до мельчайших подробностей. Вплоть до интонаций говорившего, до морщинок и теней его лица, до складок его одеяния — если у меня в ту пору были глаза. А у него — лицо и одеяние. Вовсе, между прочим, не факт...

   Но прежде всего, помнится, должны выйти из забытья древнейшие инстинкты, как и при появлении на свет. Ориентировка  и самосохранение.  Все правильно. Они проснулись и работают. Я лихорадочно пытаюсь понять, где нахожусь и что вокруг меня творится на сей раз, а заодно и провести учет собственных свойств и атрибутов. Что они там себе решили по поводу меня, что вернули мне своей высочайшей милостью...

   И голоса у них какие-то не в меру резкие,  высокие, даже с подвизгом.

   Ну, это не так уж и важно. Могло пройти немало времени, многое могло измениться в том мире, куда меня сейчас вернули. Могло измениться вообще все.

   Хорошо  бы, чтобы это все еще были тукнругилухи. В конце концов, они не так уж плохо со мной обращались. Хотя вопросы задавали довольно неумные и порой жестокие. Даже по отношению к самим себе — но это уж их забота.

   Хвала Создателю, это никак не могут  быть кулпатсантры. Эти уже ушли, и ушли навсегда. Я сам был свидетелем их ухода. То, к чему они меня принуждали, было отвратительно. Даже для меня, повидавшего и познавшего все мерзости, вместившего в своей душе всех демонов ада. Гнусные твари... Да, кулпатсантры  ушли и уже не вернутся. Никто не возвращается. Это хорошо, как в случае с кулпатсантрами.

   И это печально, как в случае с авакуапеулиа.

   Вот о ком я буду вспоминать с непреходящей благодарностью — пока буду способен вспоминать. В конце концов,  однажды я узнаю столько, что  начну забывать. И не хотелось бы мне, чтобы авакуапеулиа оказались забыты в числе первых.

   Они воплотили меня только однажды. Как видно, из чистого любопытства и, может  быть, мимовольно. Воплотили меня всего, в целости и совокупности. Они смотрели на меня, а я смотрел на них и все ждал, когда они начнут от меня чего-то требовать, домогаться, вожделеть... Я даже не удержался и спросил первым. Они защебетали что-то на своем диковинном языке, который я так до конца и не усвоил, потом засмеялись и разошлись по своим делам. Просто оставили меня в покое. И я целую жизнь был предоставлен самому себе.

   Я обошел всю землю, переплыл все моря. Я узнал об окружающем меня мире больше, чем за все предыдущие Воплощения. И хотя я понимал, что это знание эфемерно, оно лишено всякого смысла, что к следующему Воплощению мир неизбежно изменится, я все равно испытывал к этому чудному народу одну только благодарность. Я желал бы хоть как-то их отблагодарить, но им ничего не было нужно от меня. Они просто смотрели на меня, а после разбредались кто куда, заливаясь своим удивительным серебряным смехом. Нет, не надо мной они смеялись. Просто все их существа почти целиком состояли из света, радости  и этого серебряного смеха. Ни с одним из них я не сошелся близко, да это было и невозможно. Они жили легко и коротко, как поденки.

   Я тоже хотел бы наконец умереть. Не так, как обычно завершается Воплощение, а так, как они.  Умереть раз и навсегда, распасться всему. Смешать свой разум с прахом. Рассеять по ветру свою память. Все равно то, что она хранит, никому не нужно. Никто и никогда не спрашивал меня о прошлом. Никому не было дела до того, что я пережил и запомнил. Все эти кулпатсантры, тукнругилухи, алерсэйгарызы, фуалеласилимы... они всегда хотели одного и того же. Авакуапеулиа не хотели ничего. Быть может, все они и не догадывались о том, что я... что такой, как я, способен помнить все, что со ним происходило от начала времен. Поэтому я смотрел на авакуапеулиа с завистью и желал себе такой же быстрой и легкой смерти.

   Но тот, кто произвел меня на свет, лишил меня этой возможности. Умирало мое тело, я же только  засыпал. Когда моему телу наступал срок, я принужден, был возвращаться в свое логово и проваливаться в небытие... до следующего Воплощения.

   Да, все они рано или поздно уходят с лица земли, и никто не возвращается. Только я один.

   Впрочем... что это я? Было и такое: ушли, ушли надолго и, как мне привычно думалось, навсегда. Их место заняли сначала одни, потом другие, и вдруг — снова они. Да, да, было и такое, что возвращались и задавали свои вопросы, причем те же самые, что и в прежнее Воплощение. Это было странно и в то же время курьезно. Вдруг узнать, что ничего в  мире не  меняется, и сосуды глупости не иссякают! Кто же это был? Фуалеласилимы? Нет, кажется, ислурсины.  Да, они самые. Ушли, потом вдруг вынырнули из небытия, задали свои глупые вопросы и снова исчезли. Наверное, теперь уже окончательно. Вот уже без малого полсотни воплощений, как о них ни слуху ни духу. Хотя... кто знает? Вдруг я открою свои глаза, а они стоят вокруг меня,  надменные, кичливые, очень гордые своей властью надо мной, и уже готовят мне свои дурацкие вопросы... те же самые,  что несколько эпох тому назад. И наивно полагают, что до них никто меня об этом спокон веку не спрашивал.

   Это уж как водится: те, кто приходит позднее, даже не подозревают, что здесь до них уже кто-то был, что они не первые, и даже не двадцатые...

   Взять да и сказать им в их спесивые рожи: ну сколько можно?! Вот уже и луна в небе не та, что раньше, а вы все об одном и том же, остолопы несчастные!..

   Я вслушиваюсь в голоса, не открывая глаз.  Потому что боюсь вдруг обнаружить, что они не удосужились снабдить меня глазами. Да, такое бывало сотни раз...

   Это определенно  не тукнругилухи и, разумеется, не ислурсины.

   Значит, пришли другие. И мне еще предстоит выяснить, как они себя называют. Или же назвать их самому. Должен же я как-то пометить их перед тем, как пристроить в темные, замшелые, бесконечные хранилища своей памяти...

   Обычно я употребляю для этого первое членораздельное звукосочетание, которое будет обращено персонально ко мне. И уж много позже, если вдруг выяснится, что они сами как-то обозначают себя, принять это обозначение в качестве основного. Те же авакуапеулиа никак себя не называли. Просто один из них, уходя уже, заливаясь своим дивным смехом,  проронил что-то вроде: «Ава... куа... пеу... лиа-а-а...»

   И сейчас я жду. Я весь обратился в слук. Собственно, я и есть один только слух — до той поры, пока не обнаружится иное. А они стоят надо мной, числом трое, и трещат между собой, как стая птиц.

   Может быть, это  и есть птицы? Большие, красивые птицы,  с просторными  черно-красными  крыльями, с белыми хохолками, с умными бирюзовыми глазами над алмазными клювами. Это было бы по меньшей мере красиво. Почему бы не случиться чему-то такому, что миром вдруг овладеют пернатые?  Ведь были уже  чешуйчатые, были мохнатые, были и вовсе непонятно кто...

   Нет, всё же это не птицы. Ну, не станем об этом сильно сожалеть. Всё еще только начинается, всё еще только впереди. Будут и птицы... никуда от этого не деться.

   Я уже начинаю различать отдельные слова, а скоро начну понимать их смысл.  Отчего это происходит, если никто и никогда не учит меня их речи? Наверное, это было записано в древнем Уговоре. Так решили за меня, и так бывает всегда. Следует только набраться терпения. А я терпелив. Нет существа более терпеливого, чем я. Еще бы...

   Кажется, они говорят обо мне. О ком же еще-то?! Было бы удивительно, если бы кто-то осуществил  Воплощение, а после стоял бы надо мной и рассуждал о чем-то отвлеченном — о погоде, о ценах на злаки и корнеплоды.

   Они обсуждают суть проблемы и выражают легкое недоумение по поводу того, что я не обнаруживаю  признаков жизни.

   Хотел бы я знать,  что на сей раз является признаками жизни! Какой знак я должен им подать? Если они воплотили меня в моем истинном, первородном  облике, если им не хватило здравого смысла придать мне хотя бы отдаленное сходство с собственной расой, тогда у них ничего не выйдет. Они даже не поймут, что я уже вернулся, что я слышу их голоса, понимаю их речь и близок к тому, чтобы воспринимать их заботы.

   Такое бывало. Нвуни... так я обозначил для себя этих неудачников...  сумели воплотить меня, но исполнили ритуал с грубыми промахами. Они так и не раскумекали, что я уже явился в их мир.  Постояли надо мной, попричитали с подвывом: «нву-у-ни... нву-у-ни...», поворчали и разбрелись. И мне  пришлось целую  вечность ждать в темноте и одиночестве, когда моя плоть умрет, а разум погрузится в привычное забытье.

   Нет, я не хочу, чтобы этот вздор повторился!

   Надо подать им знак. Моргнуть — если у меня есть веки. А если только уши? Когда-то, в ранних Воплощениях, я умел весьма выразительно шевелить ушами. Что еще? Крякнуть, прочистить глотку... а она у меня есть?.. пустить ветры... если выявится в наличии задница?

   Но нет: хвала Создателю, я слышу обращенный ко мне вопрос, а значит, должен дать ответ.

   Теперь я могу хоть как-то их обозначить, потому что первое слово звучит как «огисс». Так и буду называть их — огиссы. Не хуже и не лучше других. Пока не узнаю, как они сами называют себя.

  — Ты уже присутствуешь среди нас? — спрашивает меня один из огиссов на своем языке, который я понимаю с пятого на десятое.

   Коли он ждет ответа, значит, озаботился снабдить меня речевым аппаратом. А  как же иначе?

   А вот как: уатиануматы вернули мне слух и зрение, но по каким-то своим соображениям, либо же из предрассудков, оставили без рта. Вдруг я окажусь настолько коварен, что произнесу вслух чудовищной силы заклинание и обрушу во мрак всю их задрипанную империю вместе с их паршивым императором?! Зато они  снабдили меня руками, с тем, чтобы я мог использовать для общения их потешные  письмена. Все предосторожности уатиануматам не помогли, они сгинули с лица земли вслед за прочими, и прекрасно обошлось без моих заклинаний...

  — Да, я здесь, — отвечаю еле слышно.

  — Ты способен открыть глаза? — задает он следующий вопрос.

   Стало быть, глаза у меня тоже есть. Ничему я так не рад, как этому.

   С готовностью открываю глаза. Я вижу. Несколько мгновений счастья. Я уже благодарен огиссам. Как мало нужно, чтобы сделать меня счастливым!..

   Всё происходит на прежнем месте, под открытым небом, в сумеречный час, когда на небе уже нет солнца, но еще не разгорелись звезды. И древние камни вокруг, неподвластные времени и стихиям. Когда не было меня, они уже торчали здесь, словно заснувшие часовые. Когда — и если! — не будет меня, они останутся в ожидании кого-то следующего за мной. И даже когда весь этот мир распадется в прах, они уцелеют и продолжат свою стражу в холодной бесконечной пустоте.  Потому что нет ничего вечного, но должно же быть хоть что-то вечное!..

   Так вот какие они, огиссы. Новые. Ну, если быть до конца откровенным, не такие уж  они и новые. Те же две руки, две ноги и одна голова. А в голове два глаза. Не три, как у кулпатсантров. И не один,  как у фуалеласилимов. Крыльев нет, увы. Чешуи, впрочем, тоже. Как там с мохнатостью? Они скрывают свои тела в оболочках из обработанных растительных волокон. Я уже видывал такое во многих Воплощениях. Должно быть, меня ничем уже не удивить. Можно предположить, что они не покрыты шерстью повсеместно, а лишь участками, например — на голове и на лице. Чудно: в их лицах есть что-то от всех ушедших. Даже от авакуапеулиа. Даже от фуалеласилимов, которые выглядели, словно исчадия самых тяжелых кошмаров.

   — Ты способен встать?

   Я молча подбираю под себя ноги. Не торопите меня, не так скоро, мне еще  нужно прочувствовать собственное тело, познакомиться с ним поближе...

   Странно: огиссы отчего-то воплотили меня в моем предыдущем виде, доставшемся мне в наследство от тукнругилухов. Я должен казаться им жутким уродом.

   Так оно и есть. Ловлю в их взглядах плохо скрываемое омерзение. Пустяки, я тоже вас люблю...

   Наконец я встаю. Трое огиссов выжидательно глядят на меня снизу вверх. Что на сей раз? Вопросы или поручения? Судя по тому, что меня снабдили телом — последнее. Что ж, я готов. Почти готов. Потому что по-прежнему ничего не знаю об этом новом  мире, куда вернулся после долгого сна.

  — Вы можете спрашивать, — говорю я почти в полный голос.

   Они приседают, прикрывая уши...

   Ха, услышали бы они, какой гам стоял повсеместно в мире тукнругилухов!

   На вершинах камней  горят костры, образуя  круг танцующего света. Вершины дальних холмов покрыты бахромой  кустарника. Сквозь  вытоптанную до блеска землю кое-где пробивается трава. Наверное, сейчас лето. Или ранняя осень, любимая моя пора. Я ведь был рожден ранней осенью...

   Между тем огиссы приходят в себя. Тот, кто заговорил со мной, довольно стар. Если бы не длинный посох из белого дерева — кто знает, устоял бы он от моего рева. Его спутники рядом с ним выглядят сущими детьми. У одного на лице нет даже ни малейшего следа растительности — только длинные вьющиеся волосы цвета спелых злаков. Он выглядит напуганным. Так и должно быть: тукнругилухи не были образцами красоты ни в чьем представлении, кроме собственного. К тому же в сравнении с огиссами они были просто громадинами.

  — Ты готов повиноваться?  — наконец  спрашивает старик.

   Ну вот и началось.

  — Да, я готов..

  — Внимай же.

   Что мне остается...