Читаем Шальные миллионы онлайн бесплатно

Мысленно, в тайных думах, Амалия установила для себя год вдовствования. А дальше… В памяти перебирала всех знакомых мужчин и, к горькому сожалению, убеждалась, что ни один из них не подходил к ее вкусам и потребностям. Муж ее, известный в стране и за рубежом педиатр, профессор Воронин Дмитрий Владимирович, был на тридцать лет старше ее, и круг их знакомых, состоявший из друзей и сослуживцев мужа, теперь мало интересовал овдовевшую женщину. Оставалось уповать на случай, и он, этот вездесущий случай, без которого ничто в жизни не обходится, подвернулся самым неожиданным образом.

Возвращаясь с работы, она на углу своего дома купила арбуз. Большой, полосатый. В сумке он не помещался, сетки у нее не было, — несла на руке, балансируя в такт шагам и чувствуя, что вот-вот уронит драгоценную ношу. Из-за спины вынырнул мужчина восточного типа с «дипломатом», протянул руку к арбузу, сказал:

— Позвольте, помогу!

И взял арбуз. И пошел с ней рядом. Молодой, холеный, одетый в костюм из дорогой ткани.

У подъезда отдал арбуз, с улыбкой поклонился:

— У нас на Востоке гостей приглашают в дом, но…

Он снова наклонил голову, развел руки.

Амалия растерялась.

— Заходите, — сказала неуверенно и негромко, боясь, как бы он не воспользовался приглашением.

На мгновение кавказец замешкался и вроде готов был отказаться, но потом решительно шагнул к двери подъезда.

— Благодарю, — сказал он. И вновь взял арбуз.

И они вместе поднимались на третий этаж. На поворотах лестничного проема Амалия выходила вперед и тогда всей кожей ощущала на себе его взгляд, слегка краснела, однако не торопилась вновь с ним поровняться. Знала, что вид ее сзади хорош: и талия, и прямая спина, и длинная шея. Но особенно хороши у нее ноги, хороши на редкость, так что всякий встречающийся ей или идущий сзади мужчина невольно заглядывается на нее.

В прихожей он помог ей раздеться и какое-то время, — это продолжалось секунд десять, — стоял у двери и даже взялся было за ручку, собираясь уйти, но Амалия с некоторой робостью, как бы нехотя, проговорила:

— Проходите.

Открыла дверь в гостиную, пригласила в нее, а сама прошла на кухню. Она очень волновалась: незнакомый молодой мужчина, да еще грузин или армянин, оказался наедине с ней в квартире, — о них, восточных людях, рассказывают такие страхи! Почти каждый день по телевизору показывают грабителей квартир, убийц, насильников, и почти все преступники — жители Кавказа и Закавказья. Они приезжают в Питер толпами, сколачивают шайки, образуют мафии. «Как это я осмелилась?» — думала на кухне, зажигая газ и ставя на плиту чайник.

Поспешила в гостиную. Молодой человек только что сюда вошел, приглаживал свои роскошные смоляные волосы, с нескрываемым восторгом оглядывая горки хрустальной, серебряной, золоченой посуды, дорогие картины на стенах, книги. Мебель тут была первоклассная, — он за такой гоняется много лет, по всем городам, готов платить втридорога, но нет, такой мебели не встречал, а здесь…

Перевел взгляд на ковер — тонкой ручной работы, огромный, кроваво-красный. Все здесь было дорогое и красивое. «Сколько же тут комнат?.. Наверное, и там так же красиво».

Впрочем, это все он думал, но делал вид, что богатство обстановки его не интересует, он привык и не к такому. На самом же деле такую роскошь он видел впервые. Сказал:

— Позвольте представиться: Тариэл Бараташвили.

— Амалия, — сказала она. — Тариэл? Я где-то слышала…

— Витязь в тигровой шкуре. Гордый и красивый принц…

— Ах, да, вспомнила. Изучали в школе.

Амалия поправила скатерть, зачем-то подошла к посудному шкафу, открыла его, но тут же закрыла, перешла к другому, взялась за ручку, но открывать не стала. Чувствовала, что гость впился в нее глазами, и оттого еще больше терялась, решительно не зная, что ей делать.

— Вы посидите, а я сейчас, — сказала она, проходя мимо Тариэла и направляясь в кухню.

— Вы не беспокойтесь, — услышала она за спиной. — Не надо много хлопотать.

Речь его хотя и была русской и будто бы правильной, но слова он произносил на свой, кавказский манер. А она, очутившись уже в коридоре, подумала: «Не ведаю, что творю. Пригласила незнакомого кавказца. Он, может, на рынке торгует?»

У нее от этой мысли голова закружилась, лицо вспыхнуло жаром, она окончательно смешалась, хотела вернуться, поблагодарить гостя и… «Но как? Как я ему скажу «уходите»?»

Поставила чайник. Достала пирожные, варенье, несколько запеченных в тесте яблок с сахаром. Понесла в гостиную, поставила на стол.

— Будем пить чай.

И снова ушла на кухню, теперь уже с твердым намерением устроить чаепитие. Взяла чашки, розетки из самого красивого немецкого сервиза — темно-синего с золотом, и сахарницу, и позолоченные ложки. Хотела взять серебряные, но взяла позолоченные, расписанные кубачинскими мастерами. Все положила на старинный серебряный поднос.

Тариэл, увидев такое великолепие, распахнул глаза и рот приоткрыл от изумления. Но тут же пришел в себя. Сделал вид, что и это ему не в диковинку.

Чай он пил не торопясь и ел немного, аккуратно, во всем проявляя хороший тон и воспитание, даже в некотором смысле аристократизм. Говорил размеренно, не хвастаясь и даже будто бы забывая о своей персоне. Неназойливо выпытывал подробности быта хозяйки.

— У вас большая квартира, — три комнаты, да?

— Четыре, — уточнила она с явным удовольствием.

— Четыре? О!.. У меня в Тбилиси собственный дом, и в нем много комнат, но и людей в них живет много: отец, мать, мои сестры, братья. И дедушка живет, и бабушка. У вас есть дедушка?

— Нет, у меня есть мама, но она живет на Украине.

Хотела сказать: «Я одна живу», но удержалась. Поймала себя на мысли, что ей хочется сказать о своем вдовстве, о том, что муж ее умер недавно, что был он известным ученым, директором института и имел звание Героя Социалистического Труда. Квартиру она выкупила, теперь-то уж ее никто не тронет. И о даче ей тоже хотелось сказать, — дача большая, в Солнечном, на берегу залива. Там есть теплый кирпичный гараж, сауна сделана по первому разряду, как делали секретарю обкома, начальнику КГБ и другим высоким людям.

Амалия думала об этом, но не говорила, однако сознание, что все это у нее есть, что она всему хозяйка, — единоличная, единоуправная, — наполняло ее сердце теплой, радостной истомой.

Он же с каждым вопросом узнавал о ней все больше и, попивая чай и к ее удовольствию похваливая его, все нетерпеливее оглядывал стол. И вдруг приподнялся:

— У меня есть вино, дар солнечной Грузии.

Метнулся к стоявшему у двери «дипломату», вынул из него две бутылки — одну с коньяком, другую с вином в красивой золотистой упаковке.

Амалия достала из шкафа две рюмки.

Тариэл, не спрашивая, налил себе коньяк, а хозяйке вино. И предложил:

— Выпьем за встречу!

Амалия выпила. И тут же снова встревожилась: «Пью вино с кавказцем, на ночь глядя. С ума сошла!»

Теперь она хотела бы узнать о госте, кто он, откуда, кем работает, зачем приехал в Питер. Подбирала слова, как бы легче, деликатнее подойти к этим вопросам.

Но голова плохо работала. В ушах стоял шум, по телу разлилась приятная, расслабляющая волна. «Пьянею с первой рюмки! — испугалась она. — Но сейчас пройдет. Это всегда так: первая рюмка ударяет в голову, а затем вино идет легко, и даже коньяк пила, — и рюмку, и вторую, и третью, — и ничего! Я себя знаю».

Тариэл, сверкая черными глазами, налил по второй рюмке, — и снова себе коньяк, а ей вина. «Молодец, — подумала Амалия, — не хочет меня спаивать». И смело выпила. Съела конфетку, пирожное, — ждала просветления головы, но вторая рюмка ее вконец расслабила. И хотя голова перестала кружиться, будто бы даже немного прояснилась, но руки и ноги сделались ватными. И все-таки было легко, весело, хотелось говорить и говорить.

— А вы к нам надолго? Если не секрет, — по каким делам?

— Я — научный работник. Приехал в университет, к профессору, моему руководителю.

Говорил спокойно, ровно, только вот глаза его, черные, круглые, как у ночной птицы, выжидающе и нехорошо блестели. «Научный сотрудник, — подумала она. — Это хорошо, очень хорошо. Человек моего круга». И зачем-то решила: «С таким не стыдно и появиться на людях, хотя он и грузин».

Чувствовала во всем теле необычайную легкость, — такой никогда не было. «Вот вино… Будто бы возносишься на небо. Паришь в облаках». Не было страха, тревоги, была невесомость и радость, — такая, как в детстве, какую давно она не испытывала.

— Хорошее вино, но… странное, — сказала заплетающимся языком и засмеялась. «Не надо бы мне смеяться», — мелькала мысль, но и мысли были невесомы, в голове не задерживались. «В конце концов я не девочка, могу распоряжаться собой, — думала она. — Да, конечно! — убеждала она кого-то, кто пытался ей возразить, призвать к осторожности. — Я хозяйка, я взрослая, и все вы убирайтесь вон!»

Тариэла видела как в тумане, — он словно разгоряченный конь посверкивал глазами и будто бы подавался к ней всем телом.

— Да что с вами, Амалия? — раздался его голос. В первый раз он назвал ее по имени, назвал громко, и голос его отдался эхом, так, словно они были в церкви, под высокими сводами. — Это такое вино, «Абрау-Дюрсо». Так действуют первая, вторая рюмки, а если ты выпьешь третью…

«Ты выпьешь. Он зовет меня на «ты»…» — думала она, но обиды не возникало. Да, да, конечно. Она не станет возражать. Вино и вправду хорошее.

Выпила третью рюмку. Ждала, что голова прояснится, речь станет твердой, но после третьей рюмки в теле прибавилось воздушной легкости, и ей стало еще веселее. Смотрела на Тариэла и смеялась, и куда-то летела, и не было в ее душе ни страха, ни сомнений.

Он медленно поднялся, подошел к ней, — она инстинктивно выставила вперед руки, а он вдруг стал опускаться и встал перед ней на колени. И она почувствовала, как руки его, — сильные, теплые, — скользнули по чулкам, коленям. Амалия сжалась от пробежавшей сладкой лихорадки, схватила его голову, но руки были слабы. Не было зла, протеста, а было по-прежнему весело, хорошо. Ко всем другим детским радостным чувствам прибавилось знакомое волнение, — она часто, глубоко дышит, ворошит его волосы, обнимает голову…

Он приподнял ее, понес в коридор. Толкнул первую же дверь, — в комнате стояли две кровати. Осторожно, как дорогую ношу, положил на кровать. И стал раздевать. Она и на этот раз инстинктивно съежилась, будто защищаясь от удара, но он говорил, и голос ее успокаивал. «Амалия! Ты не девочка, ты женщина, и я тебе нужен, как и ты мне».

«Девочка, тебе, мне… — было немножко смешно, но она не смеялась, слабо обороняясь, думала. — В самом деле… Сколько я буду беречь себя, и зачем? Наконец, я женщина и так устроена природой».

С этой мыслью она прекратила сопротивляться.

Знала, что она вся хороша. Расслабилась, давала себя раздевать. А он зажег ночничок, не торопился. «Он уже не юнец, многих познал, — думала она, — так и должно быть, — без суеты».

Обнаженным телом чувствовала щекочущий холодок, и чудилось ей, что она не лежит на кровати, — на мужниной кровати, — а летит все выше и выше.

Позже в какой-то газете она прочтет заметку «Коктейль для тети Клавы». Из нее следовало: люди кавказские привозят в Россию вино с коварной для женщин смесью, угощают доверчивых дур и делают с ними, что хотят. Прочитала и возмутилась, но было поздно: Тариэл жил у нее на квартире, по утрам с «дипломатом», набитым книгами, бумагами шел в университет на свои занятия.

Вечером Амалия готовила для него ужин, расставляла дворцовый чайный сервиз цвета индиго с позолотой внутри чашек, вазочки, кувшинчики, а посредине ставила тульский самовар, расписанный хохломскими мастерами. Тариэл любил чаевничать из русского самовара. Он со своих занятий заходил на Торжковский рынок, закупал фрукты, и они долго, по-семейному ужинали.

Тариэл заводил ученые разговоры:

— Ай-вай! Сдавал экзамены. Достался билет из Флавия: «Речь царя Агриппы к иудеям».

— Флавий?.. Видно, философ? Извини за невежество, — не знаю Флавия.

Амалия улыбалась, краснея. Она — кандидат медицинских наук, вдова академика — не знает Флавия. Но ей было приятно сознавать, что она не знает Флавия, а Тариэл знает, и многое другое знает этот молодой, сильный, красивый мужчина, ставший ей вдруг таким желанным. Вчера он ей рассказывал о новейших японских философах, позавчера — о Клеопатре. Правда, рассказы его коротки и несвязны: назовет имя, книгу, год и место события — и замолчит. Мыслей не развивает, суждений или комментариев каких-нибудь нет. «Но это уж, — думала Амалия, — от бедности языка. Он же не русский, можно его понять. Вот если бы он рассказывал на родном, грузинском…»

— Флавий? Ты не знаешь Флавия? — удивлялся Тариэл, и его черные глаза загорались игривым блеском. — Он иудей, историк. Жил две тысячи лет назад, в тех же местах жил Иисус Христос. Там Христа и распяли, — затащили на крест, прибили гвоздями, — да, слышишь, — какой ужас! Мне бабушка рассказывала.

Амалия слушала и улыбалась. В рассказах Тариэла причудливо переплетались книжный стиль языка с бытовым, разговорным, ученость — с почти детским примитивом. «И это у него от слабого знания русского», — заключала эти свои мысли добрая женщина. — А может, от природного стремления к юмору, игре, забавным импровизациям».

Два месяца пролетели, как один день. Потом они пошли в ЗАГС и расписались. В паспорте Тариэла появилась петербургская прописка. Он теперь меньше рассказывал про древних ученых, почти не заговаривал о занятиях философией, о докторской диссертации, — допоздна задерживался и приходил домой хмурый, озабоченный своей таинственной для Амалии жизнью. В обращении появилась жесткость, иной раз становился чужим, злым и недоступным. Амалия обнимала курчавую голову, прижимала к груди.

— Ты сегодня устал, милый, — говорила ласково, едва скрывая тревогу зарождающихся сомнений. — Наверное, неприятности в университете?

Он был моложе ее на три года, и она думала об этом в такие минуты. А еще ей являлись мысли о том, что не любит Тариэла и никогда не сможет его полюбить в силу различия их психологии и всего мироощущения, которое, как ей теперь становилось ясно, бывает общим только у людей одной национальности, у тех, кто и родился, и вырос в одной климатической среде, и меж людей, близких по духу, по взглядам, по всему комплексу привычек и понятий. Молодая женщина видела, чувствовала каждой клеткой своего тонкого существа, что у Тариэла есть своя жизнь, и он туда ее не пускает и никогда не пустит. И, может быть, в этой жизни есть женщина, которую он любит.

Тариэл давно говорил, что ему обещают место преподавателя в университете, и Амалия ждала, когда откроется вакансия и ее муж станет работать. Но из деликатности разговоров об этом не заводила.