Читаем Северный свет онлайн бесплатно

Известный английский писатель Арчибальд Джозеф Кронин родился в 1896 году в Шотландии. Он окончил медицинский факультет, в годы первой мировой войны служил хирургом во флоте, потом был врачебным инспектором шахт. В литературу он пришел уже зрелым, много повидавшим, много передумавшим человеком.

Первая его книга — «Замок Броуди» — была опубликована в 1931 году. За ней последовали романы «Звезды смотрят вниз» (1935), «Цитадель» (1937), пьеса «Юпитер сердится» (1940).

Годы второй мировой войны Кронин проводит в США, где он представляет британское министерство информации.

После войны он пишет автобиографические книги «Юные годы» (1944), «Путь Шэннона» (1948).

В 1953 году выходит роман Кронина «За пределами жизни» — о буржуазном правосудии. Роман «Могила крестоносца» (1955) рассказывает о судьбе художника.

Книги Кронина неравноценны. Лучшие из них правдиво отражают действительность, ставят важные общественные проблемы.

В романе «Звезды смотрят вниз» писатель изображает острые классовые конфликты, тяжелое положение шахтеров, слабые попытки либералов внести некоторые изменения путем замены «плохих» капиталистов — «хорошими».

Роман «Цитадель» справедливо считается лучшей книгой писателя. В основе сюжета — трагическая судьба молодого врача Эндрю Мэнсона. Он видит неизбывную нищету горняков и понимает, что медицина, которой он преданно и самоотверженно служит, бессильна в этом море бедности… Мэнсон уезжает в Лондон, там он делает блестящую карьеру, что с неизбежностью ведет к его духовному опустошению. Кронин изображает врачей-шарлатанов, врачей, ничем не отличающихся от рыночных зазывал. В конце романа герой порывает с ними, пытается спастись из этого страшного мира, с тем чтобы вновь бескорыстно служить людям и науке.

Новый роман Кронина «Северный свет» (1957) посвящен нравам буржуазной печати. Перед читателем проходит история трудной борьбы Генри Пэйджа, редактора маленькой провинциальной газеты «Северный свет» против могущественного газетного треста. Эта схватка одного из последних наивных могикан буржуазной демократии прошлого века с сугубо современной, циничной империалистической прессой. Не случайно первая сенсация, которую преподносит своим читателям «Хроника» — газета, конкурирующая с «Северным светом», — это сообщение о строительстве атомного центра. В борьбе против «старомодной» газеты Пэйджа деятели новейшей желтой прессы не стесняются в выборе средств. Они используют все виды рекламы, стремятся пробудить самые низменные инстинкты в читателе, расписывая убийства, поджоги, насилия, охотно прибегают к порнографии. Они пытаются задушить противника, лишая его типографии, беззастенчиво применяя шантаж. Но Пэйдж — пожилой, больной человек, одинокий даже в собственной семье, не сдается. Он редактор «Северного света» уже в пятом поколении. Он верен заветам «доброй старой Англии», он отстаивает честность, объективность, принципиальность в газетном деле, он искренне верит, что можно добиться общественных изменений только при помощи просвещения. Автор разделяет иллюзии своего героя и несколько идеализирует его.

Однако, даже изображая победу Пэйджа, Кронин все же остается реалистом. Газету по существу спасает только случай — заем богача Уэзерби, предоставленный им лишь в личных целях. Кроме того, цена победы Пэйджа — страшная трагическая гибель его сына и невестки.

Осуждение желтой прессы в романе Кронина — осуждение преимущественно моральное. Но множество разбросанных в книге реалистических деталей позволяет читателю самому сделать вывод не только о безнравственности буржуазной печати, но и о ее тесной связи со всей системой буржуазных отношений.

Был сырой февральский вечер, и часы на церкви св. Марка показывали уже начало девятого, когда Генри Пейдж, попрощавшись с Мейтлэндом, своим помощником, вышел из здания редакции «Северного света». Он дольше обычного просидел над передовицей для очередного номера — несмотря на двадцатилетний опыт, он писал такие статьи довольно медленно, а кроме того, его отвлек и задержал загадочный звонок Вернона Соммервила, после которого ему так и не удалось сосредоточиться.

В этот день автомобиль понадобился его жене, и Пейдж собирался пойти домой пешком — последнее время доктор Бард настоятельно рекомендовал ему побольше двигаться, — но, так как было уже поздно, он передумал и направился к трамвайной остановке.

Вечер был субботний, и лишь редкие прохожие попадались ему навстречу, пока он шел Хлебным рынком — так назывался старинный торговый квартал Хедлстона, настоящий лабиринт узких кривых улочек и переулков, сходившихся к площади Виктории, где редакция Пейджа и его типография занимали часть дома, построенного во времена Георга III, что подтверждалось слоем сажи и грязи, с восемнадцатого столетия въедавшихся в стены. Мощенные булыжником улицы были пустынны, и шаги Генри гулко отдавались в тишине. Именно в часы вечернего безмолвия, думал он, древний квартал больше всего похож на ровно бьющееся сердце этого старинного нортумбрийского города, где жили и работали пять поколений Пейджей. Он глубоко вдохнул влажный и чуть терпкий воздух.

Пройдя напрямик через Церковный переулок, он вышел на главную улицу города. Очереди на остановке не было, трамвай, идущий в Уотон, был наполовину пуст, и все же, когда Генри по давно укоренившейся привычке сосчитал экземпляры «Света» в руках пассажиров, их оказалось четыре. Рабочий, у ног которого стоял ящик с инструментами, — человек лет шестидесяти, в очках со стальной оправой, — шевеля губами и подняв газету поближе к тусклой лампочке в углу, читал передовицу. Он, очевидно, пропустил футбольный матч, оставшись на сверхурочную работу, и Генри подумал: «Старики — самый надежный народ». Он не питал никаких иллюзий относительно своего литературного таланта — его сын Дэвид не раз посмеивался над витиеватостью его слога, — и все-таки у него на душе становилось тепло при мысли, что порой ему удается оказать благотворное влияние на простых людей города, перед которыми он испытывал тревожное чувство ответственности.

На Хенли-драйв он сошел. Вдоль улицы тянулись особнячки из красного песчаника, добывавшегося на каменоломне в Элдоне. Они все были одинаковы и ничем не примечательны, если не считать претенциозных деревянных фронтонов, но перед его домом, уродуя вход, стояли два чугунных фонарных столба, витых и позолоченных, на которых красовался герб Хедлстона — три серебряных стрижа на лазурном поле. Пейдж терпеть не мог ничего показного, но его уже дважды избирали мэром, и, не чувствуя себя вправе нарушать традицию, он вынужден был примириться с этими внушительными сувенирами, напоминавшими о годах, когда он возглавлял муниципалитет.

Садик, в котором он с наслаждением возился почти все свободное время, уже очнулся от зимнего оцепенения. Медленно поднимаясь по ступенькам крыльца, Генри нащупывал в кармане ключ. Повесив в передней пальто, он прислушался и с облегчением убедился, что в доме тихо и гостей как будто нет. Он вошел в столовую, где для него был оставлен прибор, пошарил ногой по ковру, нащупывая кнопку, и позвонил. Через минуту высокая костлявая женщина в черном, с обветренным лицом и красными потрескавшимися руками, принесла нарезанную ломтиками баранину с картофелем и капустой. Склонив голову набок, она скривила рот и со сдержанной колкостью, отличавшей ее все двадцать лет, в течение которых она у них служила, сказала:

— Баранина-то, пожалуй, перестоялась в духовке, мистер Пейдж.

— Сейчас попробую.

— Может, сварить вам пару яичек? — предложила она, помолчав.

— Не беспокойтесь, Ханна. На всякий случай принесите мне сыру и крекеров.

Украдкой она бросила на Генри взгляд, исполненный чуть иронического сочувствия, — взгляд доверенной служанки, сознающей, что весь дом держится на ней благодаря ее благоразумию, такту, умению сводить концы с концами и работать не покладая рук. Снисходительная нежность и насмешливая строгость в ее глазах ясно говорили, как она относится к своему хозяину.

В том, что обед невкусен, Генри винил только себя — приноровиться к его беспорядочному расписанию оказалось совершенно невозможным, и давно уже было условлено, что обед подается ровно в семь, независимо от того, дома он или нет. Сегодня, во всяком случае, он не был особенно голоден. Сыр и крекеры его вполне удовлетворили, и, когда Ханна подала ему домашние туфли, он, по обыкновению, прежде чем подняться к себе в кабинет, прошел в библиотеку.

Алиса, его жена, в нарядной шляпке с вишнями — возвращаясь домой, она часто забывала снять пальто и порой рассеянно усаживалась в гостиной в перчатках и с туго свернутым зонтиком — сидела на диване рядом с Дороти. Они решали кроссворд. Пейдж был рад тому, что дочь дома. С тех пор как Дороти начала посещать лекции по искусству в Тайнкасле, она часто возвращалась домой слишком поздно для шестнадцатилетней девочки, только что окончившей школу.

— Папуля, — не повернув головы, пожаловалась она, когда он вошел, — ваши кроссворды — типичное не то.

— Они рассчитаны на людей, обладающих определенным минимумом умственных способностей, — ответил Пейдж, нагибаясь, чтобы помешать угли в камине. — Что тебя так затрудняет?

— «Таитянское имя Роберта Льюиса Стивенсона».

— Попробуй «Тузитала»… а если бы ты хоть изредка читала книги, то могла бы узнать о нем и больше.

Она тряхнула волосами, собранными в пышный конский хвост.

— Держу пари, ты посмотрел ответ в редакции. А если на то пошло — я видела его фильм «Сокровище на острове».

Генри промолчал, в который раз удивляясь тому, как не похожи друг на друга его дети — талантливый, трудолюбивый Дэвид и легкомысленная пустышка Дороти. И он — увы! — был слишком оптимистичен, когда предположил, что она вдруг образумилась, ибо его жена сказала:

— Дорри приглашена сегодня смотреть телевизионную программу к Уэзерби.

Алиса сумела, не теряя достоинства, воздать должное этому громкому имени: сэр Арчибальд Уэзерби, банкир и владелец обувной фабрики, был самым видным лицом среди местной знати, а Элинор, его жена, — наиболее ценимой ее приятельницей.

— Но ведь… — Генри посмотрел на часы. — Сейчас уже почти десять.

— Не будь сухарем, Генри. Раз ты не захотел купить девочке телевизор, ты не имеешь права запрещать ей смотреть программу в другом месте.

Дороти уже направлялась к двери. Когда она вышла, Генри не выдержал:

— Она совсем отбилась от рук. Ну зачем ты разрешаешь ей ходить в эту проклятую художественную школу? Ведь все эти мальчишки и девчонки или просто бездельничают в тайнкаслских кафе, сплетничают и пьют кофе, или отправляются в кино… Ты же знаешь, что у нее нет ни на йоту таланта.

— Ну и что же? Зато она встречается там с очень приличными молодыми людьми… там учатся дети из лучших семейств графства. В одной группе с Дорри сын леди Эллертон… и мисс де Кресси. Это очень важно. Ведь с нас довольно одной катастрофы, не так ли, дорогой?

Генри ничего не ответил, и она, отложив в сторону кроссворд, взяла свое вышиванье. Вскоре она между стежками начала рассказывать ему, как играла сегодня в бридж у знакомых, подробно описывая гостей, платья, шляпы, перчатки, прически, а Пейдж, не слушая этого эпического повествования, умело сохранял заинтересованный вид и думал о другом. Его все еще мучил загадочный звонок Вернона Соммервила. Он был совершенно сбит с толку. Его как-то представили Соммервилу на обеде, устроенном благотворительным обществом в пользу неимущих газетчиков, — это было в Лондоне три года назад, — но он никак не думал, что такое видное лицо запомнит незаметного провинциального издателя вроде него, и уж совсем не предполагал, что Соммервил отзовется о «Свете» столь благоприятно. Владелец «Утренней газеты» скорее должен был бы придерживаться противоположной точки зрения.

— Генри, да ты не слушаешь?

Пейдж вздрогнул.

— Извини, дорогая.

— Это просто… нехорошо с твоей стороны.

— Видишь ли, — сказал он виноватым тоном, — меня кое-что тревожит.

— Тревожит? Боже мой… что?

Как правило, Генри никогда не рассказывал жене о делах газеты. Вскоре после женитьбы он как-то посвятил ее в свои планы — и последствия были самые роковые, но сегодня он чувствовал потребность с кем-нибудь поделиться.

Он посмотрел на Алису, стройную, сухощавую, с поблекшей, но все еще красивой, чуть веснушчатой белой кожей, какая встречается у белокурых женщин. У нее было узкое лицо и пустые синие глаза под изогнутыми в вечном удивлении бровями. Теперь она с недоуменным интересом глядела на Генри — взгляд женщины, заставляющей себя относиться и мужу снисходительно, несмотря на все беды и разочарования, которые, как она считает, выпали на ее долю по его вине за двадцать лет супружества.

— Дело в том, что сегодня у меня хотели купить газету.

— Купить газету? — Она выпрямилась так порывисто, что вишни ка шляпне задрожали; платья и прически были забыты. — Как интересно! Кто же?

— Соммервил. Издатель «Утренней».

— А, Вернон Соммервил! Он был женат на Бланш Джилифлауэр… они разошлись в прошлом году.

Алиса, всегда хорошо осведомленная о генеалогии, родственных связях и семейных тайнах великих мира сего, на мгновение задумалась, а потом сказала с тем изысканным прононсом своего родного Морнингсайда — самого аристократического квартала Эдинбурга, — который она всегда утрировала, когда вела беседу на светские темы:

— Генри, это потрясающе. Он предложил… — она деликатно умолкла.

— Так как я отклонил его предложение, то могу назвать тебе сумму, дорогая, если хочешь. Пятьдесят тысяч фунтов.

— Боже мой! Такие деньги! — Ее взгляд стал мечтательным. — Подумать только, что можно на них сделать… путешествовать… посмотреть мир. Ах, Генри, ты же знаешь, мне всегда хотелось побывать на Гавайях.

— Как ни грустно, дорогая, но с Гавайями придется подождать.

— Другими словами, Генри, ты не хочешь продавать газету.

— У Соммервила, кроме «Утренней газеты», есть еще этот низкопробный еженедельник и «Воскресный Аргус». По-моему, их ему должно быть вполне, достаточно. А кроме того, он… — Генри сдержался, — он слишком уж современен для нашей маленькой газеты.

Они помолчали.

— Но ведь это замечательная возможность, — начала она, вдевая нитку в иголку и стараясь говорить как можно мягче и убедительнее. — Последнее время тебе все нездоровится. И доктор Бард столько раз повторял, что такая напряженная работа и отсутствие всякого режима очень вредны для тебя.

— Ты хотела бы, чтобы я удалился от дел и мы поселились где-нибудь на вилле… в Торки, например? Я бы там извелся от тоски.