Читаем Сестра моего сердца онлайн бесплатно

Выражаю свою глубокую признательность моему агенту Сандре Дийкстре за веру в меня и поддержку;

моим издателям Марте Левин, Патернелль Ван Арсдейл и Марианне Вельманс за то, что провели меня через лабиринт;

Дипике Петраглиа Бахри, Амитаву Гхошу, Мартину Нувеллю и Сюзане Пари за их видение;

Калифорнийскому совету искусств за финансовую поддержку;

Колледжу Футхилла подарившему мне время;

моей семье, особенно маме и свекрови — Танини Банерджи и Сите Дивакаруни — за поддержку и благословления;

моим мужчинам: Муртхи, Ананду и Абхаю, за то, что они всегда безропотно съедали обеды, разогретые в микроволновке;

Баба Муктананде и Гурумайи Чидвиласананда за то, что они помогли мне открыть сердце

Существует легенда, что в первую ночь после рождения ребенка на землю спускается Бидхата Пуруш [1], чтобы решить, какой будет судьба новорожденного. Поэтому накануне вечером младенцев купают в сандаловой воде и заворачивают в мягкую ткань малмаль красного цвета — цвета удачи, а возле колыбели оставляют сладости: серебристые листочки сандеша [2]; темные пантуа [3], плавающие в золотистом сиропе; оранжевые, как сердце пламени, джилипи [4], покрытые медовой глазурью. Если все сладости исчезнут к утру, ребенку особенно повезет в жизни.

— Да просто ночью в комнату прокрадываются слуги и все съедают, — сказала Анджу, нетерпеливо дергая головой, пока Абха Пиши смазывала ее волосы маслом.

Такая уж у меня была кузина — всегда насмешничала и ни во что не верила. Но она, как и я, прекрасно знала, что никто из прислуги во всей Калькутте не осмелится притронуться к сладостям, приготовленным для божества.

Еще говорят, что вместе с Бидхатой Пурушем приходят злые духи, ибо так устроен мир — добро и зло в нем неразделимы. Поэтому у колыбели всегда оставляют зажженную масляную лампу, а под подушку кладут листик священного дерева тулси, чтобы защитить ребенка. Моя мама рассказывала, что в богатых семьях, как в той, в которой выросла она, нанимают брахмина, который должен просидеть в коридоре всю ночь, читая благоприятствующие молитвы.

— Что за чушь! — сказала Анджу. — Нет никаких злых духов.

Я в этом не была так уверена. Может, у них нет огромных клыков, изогнутых окровавленных когтей, красных глаз навыкате, как на картинках из нашей «Детской иллюстрированной Рамаяны» [5], но я верила, что они существуют. Не раз я чувствовала их дыхание, словно прикосновения черных липких пальцев вдоль позвоночника. Позже, когда мы останемся с Анджу наедине, я расскажу ей об этом.

Однако я никогда не спорила с Анджу прилюдно. Поэтому сказала:

— Конечно, всё это сказки для детей.

Наступил вечер. Мы сидели на кирпичной террасе, покрытой мхом. Солнце стояло низко над горизонтом, наполовину скрытое за деревьями священного фикуса, которые росли вдоль ограды до самой подъездной дорожки, ведущей к запертым воротам из кованого железа. Одна из трех наших мам, Абха Пиши, как-то рассказала нам, что эти деревья посадил еще наш прадед сто лет назад, чтобы оградить женщин своего дома от любопытных взглядов прохожих.

Да, у нас три мамы. Наверное, чтобы возместить отсутствие отцов.

У одной из мам — тети Пиши, муж умер, когда ей было восемнадцать лет, и с тех пор она всем сердцем привязалась к семье младшего брата. В строгой белой одежде, с седеющими волосами, которые, по обычаю, были острижены так коротко, что их жесткие кончики щекотали ладонь, когда по ним проводишь рукой. Это она следила за тем, чтобы наши форменные школьные юбки прикрывали колени, как того требовали монахини. Она всегда каким-то чудесным образом находила наши пропавшие ручки, чернильницы, листы с домашними заданиями. Пиши готовила наши любимые блюда: воздушные лучи [6], поджаренные до золотисто-коричневого цвета; неострое карри из картофеля и цветной капусты; густой сладкий паеш [7] из молока Будхи — коровы, которую хозяин приводил к нам каждое утро, чтобы ее подоили под присмотром придирчивой Пиши. По праздникам она вплетала нам в волосы цветы жасмина. Но больше всего мы любили Пиши за истории, которые никогда не рассказали бы нам матери, — таинственные, завораживающие, запретные истории о нашем прошлом.

У матери Анджу, которую я называла Гури-ма, были изящно очерченные скулы и царственный лоб, говорящие о благородном происхождении. Она происходила из древнего и уважаемого рода, такого же, как и род Чаттерджи, принявший ее после замужества. Но она не была красавицей — даже я, ребенок, понимала это. Жизнь прочертила жесткие линии вокруг ее рта и на лбу. Гури-ма пришлось взвалить на свои плечи всю тяжесть заботы о семье восемь лет назад, в тот ужасный день, когда умерли наши отцы. Ее глаза — темные и бездонные — напоминали воды глубокого озера за деревенским домом, который принадлежал нашей семье еще до того, как родились мы с Анджу. Когда я видела улыбающиеся глаза Гури-ма, то невольно расправляла плечи. Мне хотелось быть такой же величественной и смелой, как она.

И, наконец (мне немного стыдно так говорить), у меня была моя собственная мама, Налини. У нее был золотистый оттенок кожи, потому что она, даже после того, как овдовела, по-прежнему каждый день наносила на лицо пасту из куркумы. Ее идеальной формы губы всегда были красны от паана [8], который она так любила жевать — в основном, я думаю, из-за этого яркого цвета. Она часто смеялась, особенно когда к нам в гости приходили ее подруги. Многие говорили, что ее смех напоминает звон сверкающих бубенчиков на браслетах, которые носят на щиколотках хотя мне казалось, что он больше похож на звук бокала если по нему ударить ложкой. В те редкие минуты, когда мама прижимала меня к себе, я чувствовала, какая нежная кожа у нее на щеках — как лепестки лотоса, в честь которого она была названа. Но чаще она хмурилась, когда смотрела на меня, между ее красивыми бровями, похожими на крылья, залегала складка, и никогда нельзя было угадать, то ли ее что-то тревожит, то ли она недовольна мной. Потом она вспоминала, что если хмуриться — появятся морщины, и разглаживала лоб пальцами.

Наконец Пиши закончила смазывать волосы Анджу маслом, хитро нам улыбнулась и тихим, дрожащим голосом, каким рассказывала нам страшные истории о привидениях, сказала:

— А ведь злые духи слышат вас. И они очень не любят, когда восьмилетние девочки так говорят. Вот подождите до ночи…

От страха я тут же перебила ее, спросив первое, что пришло мне в голову:

— Пиши-ма, скажи: а наши сладости исчезли?

Лицо Пиши неожиданно стало мрачным, как будто туча заслонила солнце. Я видела, что ей хотелось бы рассказать нам одну из тех невероятных историй, которые мы так любим, — полных волшебства и надежды, — но она, помолчав немного, ответила глухим голосом:

— Нет, Судха. Вам не повезло.

Я и так знала об этом, мы с Анджу слышали обрывки разговоров, но я всё равно спросила еще раз:

— Ты видела что-нибудь?

Пиши была рядом с нами в ночь, когда мы родились, пока наши матери приходили в себя после преждевременных родов, вызванных шоком: накануне они получили ужасную телеграмму. Мамы лежали в постелях, которые им больше никогда было не суждено разделить с мужьями. Моя мать, со спутавшимися волосами и распухшим от слез лицом, рыдала и колотила подушку, пока та не лопнула, и из нее не посыпались хлопья белой ваты — белой как цвет траура. Гури-ма, спокойная и безмолвная, лежала, уставившись в темноту, которая давила на нее, как бремя ответственности, которое ей предстояло взвалить на плечи. Она знала, что никто в семье, кроме нее, не сможет с этим справиться.

Чтобы отогнать мрачные мысли, я торопливо спросила:

— Ну, хоть что-нибудь ты слышала?

Пиши с сожалением покачала головой.

— Может, Бидхата Пуруш не приходит к девочкам.

Из любви к нам Пиши больше ничего не сказала. Но того, что я так часто слышала раньше, было достаточно, чтобы догадаться: Бидхата Пуруш не приходит к девочкам с такой дурной судьбой, что они принесли смерть своим отцам, еще не успев родиться.

Анджу сердито нахмурилась, и я почувствовала, как ее яростный, любящий взгляд, словно рентгеновские лучи, проник прямо в мою голову.

— Может, никакого Бидхата Пуруша тоже нет, — сказала она и вырвала свои волосы из рук Пиши, хотя косы были не до конца заплетены. Несмотря на возмущенные возгласы Пиши, Анджу прошествовала в свою комнату и хлопнула дверью.

А я сидела очень тихо, пока Пиши втирала мне в кожу головы масло гибискуса, ритмично и мягко расчесывала спутавшиеся волосы — так, как она всегда это делала, сколько я себя помнила.

Печальное темно-красное солнце садилось, и в вечернем воздухе чувствовался едва уловимый запах дыма — бездомные разжигали костры, чтобы приготовить еду. Я часто их видела, когда наш водитель Сингх-джи вез меня и Анджу в школу: женщину в изношенном зеленом сари, склонившуюся над камнем для перемалывания специй, рядом — ее дочь, которая следила, чтобы маленький ребенок не упал в канаву. Отца с ними я не видела ни разу. Может быть, это он бегал по платформе на вокзале Ховрах в красном тюрбане, с узловатыми от таскания тюков и чемоданов плечами и кричал: «Чай, холодный чай! Мэмсааб [14]хочет чая?» А может, их отец умер, как и мой?

Каждый раз, когда я думала о них, мне хотелось плакать от жалости, и, если рядом не было Рамур-ма, старой язвительной служанки, которая нас везде сопровождала, я просила Сингх-джи остановить машину и давала девочке сладости из своей коробки с завтраком.

Из всех наших слуг Сингх-джи я любила больше других. Да я, собственно, и не считала его слугой. Возможно, я так относилась к нему потому, что он никогда не выдавал меня маме, не то, что Рамур-ма. А может быть, я любила его за молчаливость — он говорил только в случае необходимости. А это качество начинаешь ценить, когда живешь в доме, где столько женщин, и столько сплетен. А может, я просто была очарована тайной, которая окружала Сингх-джи.

Однажды утром, когда нам с Анджу было лет по пять, он впервые появился у наших ворот в поисках работы водителя. «Он был словно божий посланник», — говорила Пиши. Накануне умер наш старый водитель, и мамам нужен был новый, но они не могли себе этого позволить — с тех пор как они овдовели, денег в доме не хватало. На ломаном бенгальском языке Сингх-джи объяснил, что согласен работать за любую плату. Сначала это немного насторожило наших матерей, но потом они решили, что такая готовность объяснялась его уродством.

На первый взгляд лицо Сингх-джи действительно пугало. Я со стыдом вспоминала, как я, тогда еще совсем маленькая девочка, с криком убежала, увидев его в первый раз. Видимо, когда-то он пострадал от сильного пожара: кожа всей верхней части его лица, до самого тюрбана, была розовой и сморщенной. Огонь выжег его брови, глаза превратились в узкие щелки, как у жителей восточных стран, что очень странно сочеталось с густыми черными усами и бородой, покрывавшими остальную часть лица. «Ему повезло, что мы вообще взяли его на работу, — любила повторять мама. — Большинство людей не стали бы нанимать его, потому что его обожженный лоб — верный знак, что беда будет преследовать его всю жизнь. К тому же он такой уродливый».

Но я была не согласна с мамой. Иногда, когда Сингх-джи не замечал, что я наблюдаю за ним, я видела, как он будто о чем-то вспоминает. Тогда его взгляд становился отрешенным и в то же время очень сосредоточенным — таким, какой, как мне казалось, бывает у королей в изгнании, когда они думают о краях, которые покинули. В такие минуты его лицо совсем не было уродливо, оно напоминало горную вершину, выстоявшую после снежной бури. А иногда мне казалось, что это нам повезло, что Сингх-джи пришел именно в наш дом.

Однажды я слышала, как прислуга сплетничала о том, что Сингх-джи был фермером где-то в Пенджабе, потом вся его семья умерла во время эпидемии холеры, и он стал бродягой. Я так расстроилась, узнав об этом, что даже, несмотря на строгий запрет мамы обсуждать с прислугой их личную жизнь, побежала к машине Сингх-джи, чтобы сказать, как мне его жаль. Он кивнул, ничего не ответив. Ни один мускул не дрогнул на его обожженном лице. Однако несколько дней спустя он обронил, что у него был ребенок.

Хотя Сингх-джи больше ничего не сказал, я тут же представила, что это была девочка моих лет. Я всё время о ней думала: какой она была? Она любила те же лакомства, что и мы? Какие игрушки покупал ей Сингх-джи на деревенском рынке? Долго еще потом я просыпалась по ночам вся в слезах. Мне снилась девочка, бьющаяся на полу, обезумевшая от боли. Во сне у нее было мое лицо.

— Ну ты даешь, Судха! — говорила мне кузина с беспокойством и раздражением в голосе. Ей приходилось успокаивать меня среди ночи, когда я оставалась у нее и просыпалась от этого кошмара. — Нельзя же принимать так близко к сердцу всякие выдумки!