Читаем Серебряный туман онлайн бесплатно

Annotation

В этом мире туман поселился навсегда. Разъединил его, породил деньги-змейки и дал работу дружной морской братии, всегда тоскующей о чём-то необычном.Рассказ занял третье место на конкурсе "ФантЛабораторная работа – 17".

Гринька сидел на глинистом обрыве и беспечно болтал ногами. Мошки крутили танцы, жужжал заблудившийся шмель. Летний ветерок ворошил волосы. Над водой клубился густой вечерний туман.

Кажется, что протяни руку – и дымка потянется навстречу, выкинет ложноножки. А ты отпрянешь, потому что испугаешься померещившейся в тумане тени. Так что сиди и болтай ногами, да разглядывай тугие клубы – вдруг увидишь серебряную змейку.

Гринька понимал, что в случае такой удачи он ничего сделать не сможет: только нырнёшь в туман и плюхнешься в воду, а добыча точно ускользнёт. Но в последнее время, когда за день намаешься на пароме, сидеть на берегу и мечтать о внезапном счастье превратилось в привычку. Хоть немного развлекаешься.

В шею что-то кольнуло. Гринька почесался, рассчитывая прогнать комара. Кольнуло в бок – досадливо хлопнул. Когда снова укололи, Гринька развернулся, земля под ним обвалилась, и, беспомощно хватаясь за жухлую траву и глину, он съехал к самой воде. Ободрал локти.

– Плавать-то умеешь, мечтатель? – наверху смеялась рыжая девушка.

Гринька чертыхнулся, отряхнулся, осторожно пробрался по камням к овражку и вскарабкался обратно на обрыв.

– Ты кто? – захотелось, конечно, столкнуть незнакомку и тоже посмеяться сверху. Ведь знает, как страшно намочиться. Но она же всего лишь колола его, заигрывала…

– Путешественница, понял? – девушка смело подошла и взъерошила ему волосы. – А вот ты кто, такой неуклюжий?

Гринька будто онемел. Неужели он настолько беспомощный и беззащитный, что любая прохожая вот так запросто подбирается, щекочет, чуть ли не сталкивая в воду, и потом без разрешения трогает его волосы? И смотрит нагло. И смеётся.

– Ну, молчи-молчи. Мне такой и нужен. Но если змейку не поймаешь – загрызу. Я, кстати, Вейка.

Девчонка как ни в чём не бывало скинула походную котомку, достала свёрнутую холстину, закупоренные баночки с красками и пару кистей. Гринька опасливо отступил:

– Ты не путешественница.

– Лучше помоги, а? Если поймаем змейку и ты меня переправишь на ту сторону, я придумаю, как тебя отблагодарить. Бросишь батрачить, купишь земли и построишь дом. Меня жить позовёшь, – назвавшая себя Вейкой подмигнула и протянула пустую банку с захлопывающейся крышкой. – Это для неё.

Гринька несмело взял. Всё это попахивало авантюрой и каторгой.

– Сейчас я буду писать, а ты сосредоточься и жди. Когда змейка выскочит из тумана и потянется к полотну, лови и запихивай в банку, – Вейка ещё раз подмигнула и уселась на траву, – и помни, что загрызу!

Гринька недоверчиво присел на колени. Странная ситуация. Сбежать не хватало духу: рыжая заворожила. Тюкнуть бы её за выходку, да обида сразу прошла. Захотелось дождаться и понять, что за приключение такое. Наказание не пугало – не верилось, что эти веснушчатые ручки сотворят колдовство, способное притянуть серебряное чудо, которое вживую лично он никогда не видел. Только в виде рубленных монет-десятин. Девчонка скорее не в себе. Но почему-то совершенно не хочется разочароваться.

Заныл содранный локоть, прогоняя размышления.

А Вейка меж тем уверенно намешала разноцветное масло на подоле, быстрыми мазками нанесла на холст подобие радуги и вдруг тихо запела о том, как сиротливо жить в мире, рассечённом на две половины. Мире, окружённом морской водой, которая отторгает человека и рождает серый туман. О том, как нелёгок труд моряков, ежедневно пробирающихся к противоположному берегу сквозь мглу, крадущую души. О том, что серебряная змейка однажды принесёт избавление…

Гринька заслушался и не заметил, как побледнел туман, налился свечением, заметались в нём яркие всполохи. Лишь любовался, как лёгкая рука рождает красочные танцы, манящие необычными линиями и цветами.

Вейка неожиданно закашлялась. Наваждение тут же спало.

– Не получится. Не долечилась. Потом попробуем, – девушка подскочила и принялась собираться. Холст безжалостно забросила в туман. – А ты, небось, размечтался. Может, завтра повторим.

Только когда Вейка исчезла в высоком кустарнике, Гринька понял, что даже не представился. Остолоп. И куда она в таком грязном сарафане?

*****

Долго же возвращаться с любимого обрыва. Вверх-вниз, вверх-вниз, пока не взберёшься на обрывистый холм, упирающийся в поселение. И остановишься отдохнуть.

Южная пристань притягивала простотой и гармонией. Особенно когда любуешься ею с самой вершины. Понятный рисунок: её заново отстроили после пожара. Чёткая линия новенького причала с рядком посудин разного калибра. Склады-навесы, укрывавшие товар, и крепкие бараки, приютившие портовиков, моряков и рыбаков. Шпиль главного управления. Единственным злачным местом была корчма, которую хозяин пристани всё грозился прикрыть. Она жалась к тракту, уходившему на северо-запад в столичную область.

Вечер доедал солнце, и Гринька был уверен, что старик уже в корчме, давно пьёт разведённую медовуху, побаиваясь перебрать и мучаться на следующий день на вахте. Так хотелось поделиться с ним случившимся…

Скатившись с холма, Гринька сквозь заросли пробрался к тракту, прямиком к кабаку – благо зазывающий фонарь, раскачивающийся высоко над главной дверью, был виден издалека.

Внутри битком. Будучи редким гостем, он не ожидал, что в непраздничный день может собраться столько народу. Подойдя к замусоленному столу, за которым старик угрюмо прикладывался к именной кружке с выщерблинами, Гринька возбуждённо ткнул его:

– Привет, слушай, сегодня скрипачи будут? Ты не говорил.

– О, малыш. Как ты мне надоел. Дома пить не даёшь, так ещё и сюда припёрся.

– Да пей, сколько пожелается. Совет нужен.

Старик хмыкнул, кивнул, чтобы Гринька присоединялся, и сделал большой глоток. Поморщился.

– Совет тебе… Влюбился небось. Совет тебе простой: выпей. Это раз. Скоро придёт бродячая художница – обещает рисовать необычные портреты. Вот ты постарайся, чтобы и тебя нарисовала. Заметит твою морду богатая вдова на выставке – удачно женю. Это два.

– Ты сколько выпил?

– Начина-ается.

Гринька от злости махнул рукой и выскочил наружу, не попрощавшись. Старик явно перестарался, завтра будет хныкать и растекаться киселём, а работать за него другим. Сколько можно? Достало…

Уж на покой бы ушёл, что ли. Да уехал в свои тутовые заросли.

Нужно вдохнуть сыроватый воздух, подержать его, выдохнуть. Не попался бы кто под горячую руку. Тогда дыши – не дыши.

А не выпить ли? И вместе со стариком всю смену мучаться.

– Так дашь совет-то? – вернувшись, Гринька плюхнул тяжёлую кружку на стол.

– Точно влюбился, – старик устало усмехнулся. – Какой я тебе советчик, если сам с женой поруганный?

– Вредничаешь…

– Вредничаю. Следующая кружка за твой счёт, и завтра не ныть. Тогда посмотрим.

– По рукам. Тут такое дело…

Послышался звук настраиваемых музыкальных инструментов. Гринька поперхнулся от досады. Это музыканты. Скрипачи забредали в порт нечасто, на несколько вечеров собирая всю местную публику. Обдирали трудяг, скопивших жирок, и возвращались обратно в столицу. Либо перебирались кочевать на другой берег. Сейчас такое начнётся, что не до разговоров по душам.

– Господа! Тишина! Имею честь представить вашему вниманию любимых гостей, в который раз посетивших наши приморские края, а также их новую напарницу, – владелец корчмы попытался взять многообещающую паузу, – богиню холста и кисти.

Корчма заулюлюкала.

– Традиционно любой музыкальный каприз за вашу плату. И, как яблочко на торте, ой, ягодка… Быстрый портрет от богини! Лучший натурщик-энтузиаст получит награду! Посему всем посетителям готов дать скидку, – корчмарь вдруг пискнул на последнем слове, окончательно стушевался и просто махнул рукой, разрешая начать представление.

Квартет скрипачей выскочил из кухонной двери и стал слаженно наигрывать плясовую, заводя выпивших. Когда дозреют, выстроятся в очередь заказывать душевную романтику, которой так не хватает в рутинной портово-морской работе. Скучно.

Гринька выпил до дна и собрался уходить. Ничего, старик послушает его историю и завтра, на трезвую голову, а жалобная скрипка за последний год порядком надоела.

– Молодой человек, не желаете портрет?

*****

– Ой, ты? – Вейка как ни в чём не бывало снова взлохматила Гриньке волосы. – Вот и здравствуй снова. Сказала же, что завтра повторим, – она поцеловала ладошку и коснулась ею щеки Гриньки. – Завтра… Кто хочет попробовать дивное портретное искусство? Всего десятину возьму. Недорого же, чего боитесь?

– Да, парень, ты на крючке, – старик пьяно хихикнул и щёлкнул по пустой кружке. – Пора обновить.

Но Гринька на него не смотрел.

Наконец-то нашёлся смельчак.

Вейка вывела его в центр залы, усадила на стул и, как на обрыве, скинула походную котомку, достала новую свёрнутую холстину, закупоренные баночки с красками и пару кистей. Скрипачи затянули что-то интригующее. Выпивохи замерли.

Девушка работала обеими руками. Быстрые мазки, кисти мелькают, пачкается подол, едва уловимо клонится голова, чтобы откорректировать фокус.

– Ты моряк? – уже было видно, что Вейка заканчивала.

– А то, – натурщик оттянул на груди рубаху, обнажая волны-татуировки.

– Замечательно. Вот, – художница удовлетворённо вытерла руки о платье, подхватила портрет и повелительно покачала указательным пальцем. – Стой, сначала оценит публика.

Аккуратно держа холст, Вейка понесла показывать его по столам, довольно улыбаясь. Те, до кого доходила очередь, вдруг закатывались от смеха. Черёд дошёл и до Гриньки со стариком. С портрета на них смотрел одетый в рубаху хряк, на толстой шее которого красовалась серебряная цепь с кулоном-якорем. Потрет был до того живым, что, казалось, хряк высовывал пятак из картины и прожорливо принюхивался.

Краем глаза Гринька заметил, что натурщик багровеет. Он не мог сообразить, что происходит. Не выдержав, он подскочил к Вейке и вырвал холст. С тревогой всмотрелся в него и вдруг расплылся в улыбке.

– Чего смеётесь, черти? Это же чудесно! – он чуть не воткнул нос в свежую краску. – Как ты смогла? Чудо! Мне тут будто двадцать лет!

Вейка церемонно поклонилась и протянула ладони, требуя вознаграждение. Моряк-натурщик бережно положил портрет на ближайший стол, вывернул карманы и вручил ей несколько десятин серебряной змейки – всё, что нашлось. А народ продолжал гоготать, начиная догадываться, что за диво-изюминку обещала бродячая художница.

Моряк от досады топнул, махнул половому, чтобы тот записал долг за выпитое, и выбежал из корчмы. И скрипачи разразились весёлой музыкой, только успевая подставлять широкие пиджачные карманы под щедро сыплющиеся медяки.

– Сильна девка, – старик почти допил очередную кружку. – Вишь, как обсуждают. Не спеши-ка, парень.

– Ты о чём?

– Да так… Подумать мне надо. Сгоняй-ка ещё, пусто уже.

А и правда.

Решившая не останавливаться, Вейка снова пошла по столам, выискивая следующего смельчака:

– Не бойтесь, это шутка была. Больше так делать не буду. Честное слово даю. Замечательный портрет сделаю, никакого обмана!

Но, похоже, ей уже никто не верил.

– Ну что, рискнёшь? – девушка добралась до обновившего кружки Гриньки. – Недорого возьму. И сама решу, что в оплату: либо поцелуй, либо десятину. Не убудет с тебя, на дом денег всё равно скопишь, меня жить позовёшь…

– А рискну.

На стуле сидеть страшно. Кожей ощущаешь, что прикованы десятки глаз. Смеющихся, пьяных, недобрых. Все хотят продолжения зрелища, чтобы хитрая художница облапошила очередного болвана. Смотришь на Вейку, снова разложившую ремесленный скарб, и ищешь уверенности. И накатывает волна страха, что незнакомка, которую встретил мгновение назад, сейчас растопчет хрупко-размеренную жизнь, выжжет клеймо позора, которое никогда не вытравить.

– Только не шевелись, неуклюжий мой, – Вейка сосредоточенно сжала губы и медленно повела по холсту. Гринька замер.

– Ах ты шваль! – натурщик ворвался в корчму и, в бешенстве сжимая кулаки, остановился. – Значит, я свинья? И вы, уроды, – он обвёл свирепым взглядом вмиг притихших выпивающих, – мне не подсказали? Только ржали?

Вейка подскочила, отбросила кисти и неуверенно протянула деньги:

– Прости меня, всего лишь шутка. Верни портрет – я всё переделаю. Бесплатно.

– Нет уж, теперь ты должна.

Хряк подпрыгнул к оторопевшей Вейке и замахнулся. Но Гринька опередил и получил мощный удар в скулу, от которого отлетел под стол к старику. Пока приходил в себя, понял, что корчма сорвалась и пошла вразнос. Рыбаки, моряки и грузчики любили выпускать пар не только через выпивку и музыку. И защитить весёлую художницу от экипажа царской яхты, на которой служил натурщик, было делом чести. За такое каторгу не дадут.

– Понятно-о… Отставить! – распахнув двери корчмы, в неё ворвался царский охотник. – Где она? Вы что, псы тумана, не знаете, что это каторжная беглянка?

*****

Недавний проповедник заливал, что мир разделился на две части из-за людских грехов. Мол, запад любит соль, потворствующую обжорству, а восток – медоносных пчёл, благодаря которым опаивает мир вредной медовухой. Всего лишь-то надо отказаться от соли и пьянства, потравить пчёл – и туман отступит, растворится, соединив два берега. И мир ещё расширится, обнажая новые пригодные для жизни пространства, пригласит остатки человечества его освоить. Как будто других грехов не нашлось… Гринька, любивший мёд, конечно, наподдал бы проходимцу по полной за такую чушь. Правда, после мощного удара натурщика скула так горела, что сама мысль о драке отзывалась дополнительной болью.

И чего этот бред лезет в голову?

Старик-то храпит. Так налакался, что провонял всю комнату. Завтра будет скрипеть, кряхтеть и оправдываться, что во всём виноват Гринька: не остановил, не усмотрел, драку за художницу затеял, под каторгу подставившись.

Рыжая. Гринька слышал, что на севере на рудниках иногда рождаются девочки, которые могут чувствовать серебряных змеек. Таких отбирают у родителей и воспитывают в страхе, натаскивают и держат под полным контролем, чтобы потом с их помощью устраивать охоту на царских яхтах. Если сбежит – наказание.

Но чтобы встречались художницы, приманивающие змеек взмахом кисти, – такого он не слышал. А раз каторжанка – значит, когда-то ослушалась, убежала, но поймали… И снова убежала, скрипачей одурачила…

Возникло острое ощущение, что его будто обжигает чужой жизнью, не протекающей, а ревущей во все паруса где-то рядом.

И в дверь забарабанили.

– Зажечь свет, предъявить документы! Немедленно!

Гринька соскользнул с верхнего яруса и ткнул старика.

– Вставай, облава! Контрабанду ищут!

Запалив большую свечу, Гринька сбросил щеколду и распахнул дверь.

Охотник. Резкий взгляд, очень бледная кожа. Говорят, такие страдают от своего умения – искать каторжников. Сюда бы того самого проповедника, чтобы рассказал свою версию, откуда эти легавые взялись. Не из тумана ли?

– Здравствуй, мальчик. Не экономь. Ещё свечей, – охотник шагнул через порог и брезгливо зажал нос. – У вас же комната с окном. Комаров боитесь?