Читаем Сердце Эухеньо (СИ) онлайн бесплатно

Видишь ты дом вон за тем перелеском?

Живет в этом доме Э. Похуеску.

Дом одиноко стоит на опушке,

Вокруг безмятежно кукуют кукушки.

Выглядит все идеально снаружи,

Все живописно и красочно дюже.

Белки на зиму орех запасают,

Толстый медведь под сосной зависает,

Заяц пуховый с лисичкой флиртует,

Мимо олень большерогий кочует,

Волки-веганы растят помидоры,

Бабочка пляшет, как Терпсихора.

На первый взгляд все совсем идеально:

В мире животных уклад коммунальный,

Словно с картинки, пряничный домик...

Но Э.Похуеску - не сказочный гномик.

Давай же, читатель, заглянем в окошко -

Об Э.Похуеску узнаем немножко.

Вот он сидит, в себя погруженный,

Думает думу свою напряженно.

Да, есть о чем Похуеску подумать.

Съел он последний запас Каракума,

Вымыл полы и погладил рубашки,

Убрал он за кошкой мочу и какашки.

Но все эти действия - лишь полумеры.

Жизнь Похуеску - сплошные химеры.

С детства ему нелегко приходилось.

Судьба Похуеску хуево сложилась...

***

Была его бабка румынской цыганкой

И обладала прекрасной осанкой.

Резво на стол она карты метала -

Даже Фортуна бы ей проиграла -

Своей красотой всех сражала мгновенно

И двадцать пять лет прожила охуенно,

Но двадцать шестой ей принес неудачу.

В тот день небосвод был закатом охвачен.

Услышав о ней, один гематофил

Раскинуть картишки ее пригласил.

Пришла она в замок по старой дороге,

И Дракула там поджидал на пороге.

Спустились они по гранитным ступеням,

Спугнув по дороге пяток привидений.

За карточный стол сразу сели они,

Поставили на кон какой-то хуйни.

С вампиром игра напряженной была,

Но женщина все же его превзошла.

Пять раз проиграв, он пиздец разозлился,

И зуб его в шею ее приземлился.

Читатель! Конечно, ты знаешь, любезный:

Вампира укус - он не очень полезный.

В себя приходя, она вдруг ощутила,

Что очень большие клыки отрастила.

И жизнью вампирской она зажила,

Но только животных обычно жрала.

(Она была, в принципе, очень добра,

Но на животных ей было посрать).

Однако все люди ее избегали.

Вампиров в то время не так понимали -

До Сумерек было еще далеко -

И ей приходилось совсем не легко.

В то время в Америке рабство царило,

И много рабов беглых всюду тусило.

Один из рабов оказался в Румынии.

Он был одинок и страдал от уныния.

И раб тот во сне под высокой сосною

Увидел вампиршу своею женою.

Ее вознамерился он отыскать,

Сел на коня и пустился скакать.

Сто дней непрерывно он только скакал,

И птиц на лету аж живьем поедал -

Настолько любви он навстречу спешил.

И вот, наконец, выбиваясь из сил,

Увидел он вдруг небольшой хуторок.

Цыганка сидит, напивается впрок,

Но не воды, а куриной крови...

И сердце его замерло от любви.

"Йоу, это ты, моя дева из сна!

Будь мой любовница, будь мой жена!"

В объятии они долгожданном слились,

Потом напились, а потом подрались.

Шло время вперед. Подрастала их дочь,

Что жажду крови не смогла превозмочь:

Однажды голодные годы настали -

Родители пищей для девочки стали.

Осталась малышка на свете одна.

Конечно, раскаялась горько она.

Как только ей двести исполнилось лет,

Она в США прикупила билет.

Совесть терзала ее без конца.

Родня убиенного ею отца,

Быть может, еще в Батон Руже живет,

Копает плантации и блюзы поет.

Ну что ж, пароход ее резво несет.

Плывет она месяц, плывет она год...

И вот - показалась земля вдалеке.

Скользнула слеза по вампирской щеке.

Но тут налетел ужасающий шквал,

И весь пароход он к хуям разъебал!

Все паниковали, и только она

Спасала людей с океанского дна.

В мгновение ока спасла она всех

И вдруг поняла, что прощен ее грех.

Едва отдышавшись, она побрела

На поиски крови - ну, или бухла.

Она прогулялась вдоль моря чутка

И вдруг увидала вдали мужика.

Мужик был снаружи не очень казист

И, судя по взгляду, большой эгоист.

Но выбор людей был совсем невелик.

В момент покритичней пойдет и мужик.

Вздохнув, она робко к нему подошла

И по-английски с ним речь завела:

"Хелло, хау ар ю?" - вопросила она.

В ответ он, взглянув, как на кучу говна,

Отборным покрыл ее вмиг матерком -

Но не английским совсем языком:

"Чупа ми берга ту, иха де пута!

Но те эмпьеса конмиго диспута!"

И потом холодным покрылась она:

Что это за берег и что за страна?

И снова у девы из слезных желез

Полился неистовый слезный понос

(Иначе, читатель, нельзя и сказать:

В слезах можно было хоть полк искупать -

Так много лилось их). Смягчился мужик,

Подумал, придумал - и за воротник

Немедленно ей предложил заложить -

И лучшего ей он не мог предложить!

Он сбегал до дома и слазил в подвал,

В подвале бухлишко он вмиг отыскал.

И, выпив примерно по паре рюмах,

Они целовались, забыв о словах.

Умыт океаном, дремал Юкатан,

О берег скалистый прибой рокотал.

Одно лишь, читатель, вампирша не знала:

Она с непростым мужиком выпивала.

Мужик был не бедный убогий рыбак,

А воин удачливый - четкий чувак.

Известный он был мексиканский герой,

Прослойки ни капли на нем жировой.

Сто сорок два подвига он совершил,

Пятнадцать ужасных чудовищ убил,

Одиннадцать дев от драконов он спас

И клад обнаруживал двадцать пять раз.

Поэтому мог он позволить себе

Бухать, сквернословить и сильно смердеть.

Все это любви, впрочем, не повредит -

Другая проблема ждала впереди:

Великий герой в беспрестанных боях

В числе прочих монстров сражал в пух и прах

Вампиров, и знал бы он правду о ней,

Она бы уж рыбок кормила на дне.

Но встал между ними барьер языка

И им помешал объясниться пока.

В ту первую ночь был ребенок зачат.

Потом ежедневно случался разврат.

И секс был отличный, и свадьба была...

Вот только невеста кота сожрала.

И тут же все понял великий герой.

О жидкости он пожалел семенной.

Из укулеле он выломал гриф:

Ножом зверобойным его заточив,

С собою прихватил его в первую ночь,

Желая окститься невесте помочь.

Однако невеста в ту ночь не спала -

Случился внезапный конфуз и коллапс:

Был слишком мохнат ею съеденный кот,

И шерстью клыкастый наполнен был рот.

Весь вечер той шерстью плевалась она -

Ей было, читатель, совсем не до сна.

Не смог муж свирепый ее замочить.

Обороняясь, пришлось закусить

Вампирше героем, а после бежать,

Чтобы в Румынии сына рожать.

В обратной дороге несладко пришлось.

Вампирша плыла, как шальная лосось.

Но вот - позади голубой океан,

И нежности стоны, и чувств ураган,

И боль от утраты, и горечь стыда...

Беременным главное - это еда!

Вампирша с утра успевала съедать

Двух кроликов и перепелок штук пять,

Обед состоял из большого лося,

Запитого водочкой (грамм пятьдесят).

За это весь лес ненавидел ее.

Доволен в лесу оставался лишь еж -

Он думал, колючки помогут ежам,

Их съесть помешают, однако хуй там!

Тот еж как-то вышел погреться на луг

И был безмятежен и весел, как вдруг

Вампирская тень пролетела над ним,

И был он укушен укусом зубным.

С тех пор знали звери: не будет житья,

Пока здесь лютует вампиров семья.

Носила когда вампиреныша мать,

Она уже знала, как сына назвать.

Ее посетило однажды видение

Лица по ТВ теннисиста Евгения.

Евгений усиленно матч побеждал

И возглас победный лицом исторгал.

Достойное имя - достойный чувак!

Однако казалось, что что-то не так.

Дух Мексики в имени должен был быть,

И имя пришлось ей слегка изменить.

Решивши сынка Эухеньо назвать,

Она побежала скорее рожать.

Ребенок в итоге окреп и подрос,

И звери в лесу наблюдали курьез:

Животных он кушать совсем не хотел,

От мысли об этом лицом багровел.

Что ж, выучил он комариный язык,

В тусню комаров он успешно проник,

И клык был не нужен, а только слова...

Вампирша считала, что сын туповат,

Пыталась его на охоту водить,

Раскаялась, что поспешила родить.

Но все ж материнский довлел над ней долг.

Хотя и не вышел из сыночки толк,

Она прожила с ним достаточно лет,

Махнула рукой и купила билет

В один конец в Мехико. Там ее ждал

Тот, кто ее сердцем давно обладал,

Законнейший муж, мексиканский герой,

Немножко обросший седой бородой.

Укус ее сделал вампиром его.

С тех пор не желал он уже ничего,

Помимо горячей и алой крови.

Стал к монстрам с тех пор он довольно терпим,

Вступил в переписку он с беглой женой

О лучших вариантах диеты мясной,

Она ему выслала фото сынка.

Он будто бы снова влюбился слегка.

Почти каждый день письма слали они:

Он пишет ей - ради бога, вернись,

Она отвечает - вот сын подрастет...

И вот, наконец, восемнадцатый год.

Простились они, и уехала мать.

Остался один Похуеску страдать.

Хозяйство он вел и зверей привечал,

Построил он баню, гараж и спортзал,

Деревьев еще посадил дохрена.

По лесу с утра совершал променад,

А вечером он с комарами тусил,

И кровь, как комар, минимально он пил.

Со всеми был вежлив приятен и мил,

Бухать не бухал и вообще не жестил.

И так год за годом он существовал,

Но под конец все ж задепрессовал.

Любому из нас, как бы ни был он плох,

Всю жизнь одному провести западло.

Оставил он дом и зверей позади

И одиночный поход учудил.

***

Был лес живописен, и сосны крепки,

И кланялись вслед молодые дубки.

Порхали стрекозы вокруг, и пчела

Жужжала задорно, летя по делам.

Увы, постепенно темнело вокруг,

И чаща сгущалась. Промчался барсук -

Скорее укрыться в норе средь корней,

В норе безопасной согреться скорей.

И страх одолел Эухеньо в глуши.

Уже скоро ночь, а вокруг ни души,

Но чу! - кто-то палой листвою шуршит

И веткой поломанной дерзко хрустит.

Застыл Похуеску на месте, дрожа,

От страха собрался ежа он рожать.

Тут, ветви раздвинув, навстречу ему

Шагнул человек, по гражданству удмурт,

По возрасту бабка, по гендеру - Ж,

С пропиской на тридцать восьмом этаже.

Она собирала грибы в том лесу,

Чтоб их добавлять в суп, там, или мацу.

Короче, обычный, читатель, грибник.

Факт этот, однако, не сразу постиг

Наш Э.Похуеску. Он грозно завыл

И бабку от страха за грудь ухватил.

Старушка сама не преставилась чуть:

Хоть женщина в возрасте, все-таки грудь...

К тому ж, незнакомец был темен лицом,

Сверкал он безжалостным белым клыком,

За ним мириады неслись комаров,

И красным светило из узких зрачков,

Разило от чудища за километр.

И ясно ей стало, что он людоед.

Она собралась его ебнуть клюкой,

Как вдруг чудо-юдо открыло рот свой,

И тенором бархатным молвило ей:

"Здорово, бабуля, хотите портвейн?

Мне мама оставила полбутыля,

Хотя я непьющий совсем экземпляр.

Портвейн прихватил я однако с собой,

А также вкуснейший пирог овощной,

Чтобы в дороге друзей угощать,

Которых надеюсь скорей повстречать".

Но бабку, похоже, портвейн не прельстил.

Она завопила вдруг что было сил:

"Изьвер и бакань, дурьяськыны, лакыр,

Сгинь, отвратительный мерзкий вампир!"

Наш Эухеньо слегка огорчился

И, жестко обломанный, в лес удалился.

Белку погладив, утешился он,

В итоге решив, что карга моветон

Удмуртский бессовестно предприняла

И этим мрак в душу ему пролила.

Но мысль в его подсознание впилась:

"Быть может старуха - бездушная мразь,

Но вдруг и со мною чего-то не так?

Вдруг я урод? Или, может, дурак?"

И, мысль эту прочь от себя прогоняя,

Уснул Эухеньо, бобра обнимая.

Наутро проснулись они под кустом,

Укрыты заботливо палым листом.

Бобер Похуеску дал крови глоточек,

А сам скушал аленький нежный цветочек.

Погладив живот, Эухеньо спросил:

"Бобер мой бобер, что крови мне налил,

Не знаешь ли ты, где друзей мне искать?"

Бобер отвечает: "Мне, в общем-то, ссать.

Но так уж и быть, я тебе подскажу.

Ты в каждую руку возьми по ежу,

Затем отправляйся на юго-восток.

Пройдешь по тропинке еще метров сто

И выйдешь из леса. Увидишь ты луг.

На нем тебя встретит твой будущий друг,

Цыган. Он любитель отведать ежа.

Когда он представится, лучше не ржать.

Тебя тут же в табор он свой отведет,

И чарку наполнит, и песню споет.

И весь табор станет с тобою дружить,

Ежа поедать, песни петь, водку пить".

Бобру Эухеньо спасибо сказал,

Пирог и портвейн в благодарность отдал,

Нашел двух ежей пожирнее на вид,

Чтобы цыгану ежом удружить.

И вот, он выходит из леса на свет.

Пред ним стоит парень - шикарно одет,

С цигаркой во рту и хитринкой в глазах,

И мысль очевидно его о ежах.

Ежей Похуеску ему протянул.

Цыган на него благосклонно взглянул,

Сказал: "Незнакомец, представься скорей!

Спасибо за этих жирнейших ежей".

"Меня Эухеньо зовут, Похуеску,

Я в доме живу вон за тем перелеском".

Ну а меня же зовут Аполлон

Бабкин-Козёл. Я цыганский барон".

Наш Похуеску сдержался с трудом,

Зная: нельзя ржать над этим Козлом.

Молча кивнул он и следом пошел.

Гордо вышагивал Бабкин-Козёл.

Вскоре они добрались до цыган.

Происходил у цыган балаган,

Но только узрели цыгане ежей,

Как стали, конечно, еще веселей.

Песню цыганскую спели они

О том, как ежей их текстура манит:

Колючий еж

Наш украсит борщ,

И лягушка сладость придаст.

А кто не любит ежей,

Кто не хочет ежей,

Тот изменник и педераст!

Затем развели они жаркий костер,

И нож был разделочный очень остер.

Закинув крапивы, ежей и лаврушки,

Для вкуса добавили лапки лягушки.

Дымится над полем душистый супец.

Съев ложку, решил Эухеньо: пиздец

Пришел ему - дико живот прихватило,

К тому же не очень и вкусно-то было.

По табору бешено он заметался,

В кусты сиганул - так он там и остался.

Лишь вечером выбрался он из кустов.

Подходит к костру - уже ужин готов,

И он подозрительно пахнет ежом.

Но был Эухеньо опять молодцом:

Попробовал ужин - и снова в кусты,

И вновь порождает позора цветы.

Всю ночь разносилась над табором вонь.

Копыта отбросил украденный конь,

Земфира забыла вообще как гадать,

Алеко забыл как детей воровать,

Опоры прогнили у ярких шатров,

И стал Аполлон злей всех прочих Козлов.

Он утром к себе Похуеску позвал

И плеткой по жопе его отхлестал.

И наш Эухеньо усвоил урок.

На завтрак глотнул лишь воды он глоток,

В обед он за ногу коня укусил

И к ужину вроде довольный тусил.

Однако Видок заприметил его,

И возмутилось его естество:

"Я думал, что ты настоящий цыган,

А ты учинил безобразный обман!

На ужин похлебка была из ежа,

Но ты не спешил ее с нами вкушать!

Попробуй, приятель, теперь доказать,

Что ты три тарелки сумеешь сожрать,

Иначе окажешься ты педераст.

Цыганский совет тебя казни предаст!"

Принес он котел и похлебки налил.

И зря Похуеску пощады просил:

Пришлось ему снова скрываться в лесу,

Цветами позора усеять росу.

И табор, не став его даже искать,

Чтобы по правилам казни предать,

От вони спасаясь, в небо ушел.

Во главе - Аполлон Бабкин-Козёл.

***

И вот Эухеньо, в начале тропы

Подумал: "Быть может, цыгане тупы,

Но вдруг и со мною чего-то не так?

Вдруг педераст я? Иль, может, мудак?"

Но все ж, утеревши скупую слезу,

Поднялся с кортов и укрылся в лесу.

И солнце светило, дарило тепло,

Немного вампира оно припекло.

Уселся под дубом он, чтоб отдохнуть,

Подумать о жизни и, может, вздремнуть.

Трава шелестела слегка на ветру,

И вонь доносилась аж в хатку к бобру,

И рыба в реке кверху пузом всплыла.

Бобер респиратор достал из дупла,

Надел его, высунул морду на свет,

Чтоб выяснить, кто ему портит обед,

И видит, что рядом сидит Похуеску.

Бобер заявил ему твердо и резко:

"Коль ты собираешься дальше вонять,

Прошу свое тело отсюда убрать!"

Но был Похуеску настолько уныл,

Что сразу бобер гнев на милость сменил.

Сказал: "Эухеньо, помойся сходи -

В реке все равно рыбу уж не удить,

Ее умертвила ужасная вонь,

Которую ты, добр будь, урезонь".

"Прости, что воняю, мой мудрый бобер,

Но я ощущаю великую скорбь.

Ты дал мне отличный и ценный совет,

Но оказалось, я не ежеед".

И волны реки уносили с собой

Печаль Похуеску и запах дурной.

Весь лес, наконец, с облегченьем вздохнул,

И с морды бобер респиратор стянул.

Бобру Похуеску сказал про цыган.

Бобер за портвейном спустился в чулан.

Рюмашку налив себе, он объявил:

"Мои опасения ты подтвердил.

Ты, Эухеньо, слишком раним,

Нежен и брезгуешь крепким спиртным.

Цыганская мудрость ни капли не лжет:

Ежей кто не ест - педерастом слывет!"

Но наш Похуеску ему возразил: