Читаем Сентиментальные рассказы (СИ) онлайн бесплатно
Я спать люблю — ты снишься мне во сне, как вишенка в вине, как раритет в огне, как свет в окне и как в руках синица… Во сне твои соленые ресницы доверчиво щекочут губы мне.
Еще был сон: я будто бросил пить, и деньги стал копить, чтоб пистолет купить и пристрелить ту наглую собаку, которую ты гладила. Я плакал, но все-таки решил ее убить.
Еще был сон: пришел один поэт, нарушил тет-а-тет. Такой противный дед под сорок лет… Ты им на самом деле восхищена? За ним я две недели следил. И выследил. И выбросил кастет.
Еще был сон, как пряник на меду: ты с миром не в ладу, и я к тебе иду, твою беду я развожу руками, с твоей души снимаю тяжкий камень — и в огород врага его кладу.
А наяву живу я, как во сне. По переулку — снег, в твоем окошке — свет… Надежды нет, ты не со мною рядом, и снова не меня встречаешь взглядом, и снова улыбаешься не мне.
А наяву живу я, как в бреду, нетерпеливо жду какую-то беду, как ерш на льду или как крыша дома, который предназначили для слома давным-давно, забыл, в каком году.
— У вас в купе еще одна женщина, — предупредила проводница виноватым голосом. — Вам ведь недолго ехать, может, потерпите три часа? Что-то народу сегодня…
— Что, ни одного свободного купе? — удивилась Марина. — Ни разу такого не было, чтобы в эсвэ — и все места заняты. А все ноют, что бедно живут.
— Да вот, все занято… — сказала проводница с неопределенной улыбкой. — Это потому, что перед праздником, наверное… Но там очень приличная женщина, вы не волнуйтесь. Сразу видно, что состоятельная. Ухоженная такая, модная, хоть и в возрасте. И шуба у нее тоже… Хорошая такая шуба, солидная…
Марина заметила, как проводница украдкой бросила оценивающий взгляд на ее шубу, и усмехнулась. Вряд ли эта матрешка в униформе даже догадывается, сколько может стоить ее, Маринина, шубка. Надо же, что ляпнула: «шуба у нее тоже»! Проводница уловила перемену ее настроения, торопливо заговорила:
— Вы проходите, мы через две минуты отходим… Нет, не надо паспорт, не беспокойтесь, я же вас знаю, вы всегда в моем вагоне… Проходите, проходите… Я вам сумку подам… Вот так. И чайку сразу принесу. Вы ведь всегда сразу чаю просите, правильно?
Марина кивнула и вошла в вагон. Перед дверью своего купе несколько секунд помедлила, сделала холодновато-вежливое лицо, пару раз стукнула кольцом о гладкую поверхность и открыла дверь. Под полом вагона что-то зашипело, поезд дрогнул и плавно тронулся с места. Тут же ярко засветились лампы под потолком, и Марина увидела свою соседку. Ну, да, вполне приличная женщина. И состоятельная, это сразу видно по многим мелочам — костюм, прическа, обувь, та самая ухоженность, которая требует очень немалых денег. Но, несмотря на ухоженность, видно, что женщина в годах. Лет пятьдесят, наверное, не меньше. Еще лет пять — и потребуется пластика. А рукам и никакая пластика не поможет. Руки у этой приличной женщины были старше ее возраста лет на десять. Не руки, а куриные лапы какие-то. Марина даже слегка посочувствовала этой тетке. Не без презрения в глубине души, но все же…
— Здравствуйте, — сказала она с привычной покровительственной интонацией. — Я ваша соседка.
— Здравствуйте, — откликнулась женщина, пристально вглядываясь в лицо Марины. — А я думала, что одна буду… Ну, ладно.
— Я тоже думала, что одна буду, — не удержалась Марина. — Но я не надолго. А что вы на меня так смотрите? Мы знакомы?
— Нет… Нет, конечно, и не виделись никогда, я бы наверняка запомнила… — Женщина вдруг заметно смутилась и совершенно искренне сказала: — Вы очень красивая. Прямо глаз не отвести. И шубка эта вам очень идет.
Марина сунула дорожную сумку под столик, сбросила шубу, небрежно уронила ее на полку, села напротив попутчицы и торжественно объявила:
— Мы сейчас будем чай пить. Нам сразу принесут, я уже предупредила. Вы любите бельгийский шоколад?
— Я… Нет, я вообще сладкого не люблю… — Попутчица почему-то опять смутилась. — Да вы не беспокойтесь, спасибо, я ничего не хочу. Я недавно ужинала.
— Я тоже сладкое как-то не очень, — неожиданно для себя призналась Марина. — В детстве объелась шоколадом, так после этого и не люблю.
Пришла проводница, недолго повозилась с билетами, отрывая какие-то нужные ей талоны, сказала, что чай уже готов. Марина попросила к чаю какого-нибудь печенья или сухариков. Проводница ушла, через минуту вернулась с подносом, расставила на столике чашки, положила пачку печенья.
— Меня Вера Михайловна зовут, — сказала попутчица. — Я в пединституте работаю. А вы, наверное, фотомодель?
Марина польщенно засмеялась, представилась — и совершенно неожиданно для себя стала рассказывать о своей жизни. О том, как трудно сначала было в Москве, как чудом удалось зацепиться за хорошую должность, как познакомилась с влиятельным человеком — к сожалению, женатым, — как он помог ей с квартирой, с новой работой, познакомил с теми, от кого кое-что зависит… Теперь-то она самостоятельная, теперь многие сами добиваются знакомства с ней, а она еще сто раз подумает, знакомиться с кем попало или нет. Они что, думают, что за коробку бельгийского шоколада она будет знакомить всех подряд с нужными людьми? Тем более, что шоколад она не любит, объелась в детстве. Так что…
— Ничего, если я лягу уже? — тихонько спросила Вера Михайловна в нечаянной паузе. — Устала сегодня очень. И вообще рано привыкла ложиться.
— Конечно, — сказала Марина, вдруг сообразив, что недопустимо разболталась. — Пойду покурю. Выключайте свет, я потихоньку приду, не помешаю. Да мне часа полтора осталось вообще.
В тамбуре Марина без особого удовольствия выкурила половину сигареты, возвращаясь, заглянула к проводнице и взяла еще чашку чая, осторожно вошла в темное купе, села, бездумно глядя на мельканье огней за окном. Взялась за пачку печенья, та хрустнула, Марина отдернула руку.
— Я не сплю, — тихонько сказала Вера Михайловна. — Вы чай-то пейте, вы мне не мешаете. И печенье тоже берите, что уж вы так осторожно…
— Да не хочу я ничего, — почему-то тоже очень тихо ответила Марина. — И сладкого не люблю… И вообще надоело все до смерти.
Они помолчали в темноте. Вера Михайловна вздыхала и слегка возилась, устраиваясь поудобнее. Наконец заговорила:
— Всякое в жизни бывает. И все проходит. Вот нас у матери десять было. Пятеро старше меня, четверо — моложе. Отец ушел от нас, когда Славке года не было. Но алименты платил, десять рублей в месяц присылал. Мы тогда в Оренбургской области жили, в селе, а он в соседней деревне, недалеко. Но ни разу не пришел, деньги почтальонша приносила. Трудно было, конечно. Ну, огород был, как же без него, не выжили бы. А из магазина — соль, хлеб да спички. Иногда сахар. Старшие матери помогали, и по дому, и по хозяйству, и за младшими смотрели. А я средняя, еще не работница, ну так и не маленькая уже. Так, мелочи всякие доверяли. В магазин за хлебом сходить, например. Мать всегда деньги давала по счету, чтобы без сдачи было. Мне тогда лет шесть было, я тогда считать не умела еще, вот и давала, чтобы не ошиблась. А тут раз алименты от отца одной бумажкой пришли, десять рублей. В доме перед этим уже несколько дней ни копейки не было. Мать дает мне эти десять рублей и говорит: хлеба купи, а сдачу всю до копейки принеси. Десять рублей — это очень много было, я не понимала, сколько много, но знала, что очень, очень много. В магазине мне продавщица дает хлеб и сдачу: пять рублей, три рубля, рубль и еще много мелочью, целую горсть. Я как такое дело увидела — голова закружилась. Это же сколько денег! Это же сколько всего можно купить! Вкусного, для всех братьев и сестренок, и для мамы, и все будут рады, похвалят меня, наверное… Говорю продавщице: мне вон тех конфет, у которых фантики блестят. Одиннадцать штук. Она говорит: это дорогие конфеты, ты лучше вон тех возьми, они тоже вкусные. А я говорю: хочу этих, у них фантики, я на свой фантик у соседской Надьки другой фантик выменяю, у нее много красивых. Ну, взвесила она мне одиннадцать конфеток, завернула в кулечек, и еще сдачу дала. Пришла я домой, выложила хлеб, деньги, а потом из кулечка конфеты на стол высыпала: смотри, мама! Я для всех купила! Она побледнела, смотрит на меня страшными глазами, а потом схватила полотенце — и ну меня лупить. И так кричала… Я от нее таких слов ни до этого, ни после ни разу не слышала. Кричала, что я дура, овца, сволочь безмозглая… А я не понимала ничего, не убегала, не пряталась, только глаза руками защищала. И все объяснить пыталась, что я же для всех конфеты купила. И Васе, и Коле, хоть он уже большой, и Наташке, и Славику, хоть он еще маленький, он даже и не будет… И маме тоже! Ни о ком не забыла, вот же, вот, одиннадцать штук, всем хватит… Мать полотенце бросила, села на табуретку и заплакала. Ой, как она горько плакала, забыть не могу. Так плакала… Потом притянула меня, взяла на колени, сама качает, а сама плачет и бормочет: ну вот ведь дурочка, ой, что делать, ой, не проживем… Оказывается, мы на эти деньги неделю могли бы жить, я уж это позже поняла, когда подросла и сама деньги считать научилась. А что тогда с этими конфетами стало — не помню совсем. Но с тех пор сладкого не люблю. А мать очень любит, ей восемьдесят скоро, а до сих пор как маленькая: дай конфетку, дай конфетку… Вот, я ей от братьев всяких гостинцев везу, и шоколадных конфет, конечно. У нее радости-то никакой уже не осталось. Да и была ли раньше-то? Так мы ее сейчас все балуем. Наши все в люди выбились. Не олигархи какие, но все хорошо живут. Так что можем мать побаловать, дай ей бог здоровья…
Опять повисло молчание. Марина осторожно подышала открытым ртом, встала, с трудом сказала: «Пойду опять покурю», — и вышла из купе, тихонько прикрыв за собой дверь. В тамбуре она попыталась закурить, сломала одну сигарету, другая расползлась у нее в мокрых от слез пальцах… А потом она просто стояла, уткнувшись лбом в ледяное окно в двери, а стекло вздрагивало, отталкивало ее на каждом стыке рельсов, согревалось от ее лба и опять замерзало от зимней ночи, и уже не было сил плакать, а она все плакала, размазывая по лицу косметику, вытирая слезы и сопли эксклюзивным шелковым шарфом, триста баксов, между прочим, стирке не подлежит, шарф погиб, его было жалко, и от этого она плакала тоже, и еще от того плакала, что ехала не к матери, а в командировку, кому она нужна, эта командировка, никто ее не ждет, и ее возвращения из этой никому не нужной командировки тоже никто не ждет, и мать ее не ждет, никогда мать ее не ждала, она всегда мешала матери, единственная дочь, а все равно мешала… В доме всегда были конфеты, целыми коробками, коробки приносили какие-то дядьки, и мать совала конфеты Марине и говорила: «Пойди погуляй. Или к подружкам сходи, что ли». У Марины не было подружек, родители девочек не разрешали своим дочкам дружить с ней. И Марина сидела на лестничной площадке этажом выше, ждала, когда уйдет дядька, и ела конфеты из коробки. С тех пор она возненавидела сладкое.
Ни с того ни с сего вдруг позвонил Поляков. Наталья даже не сразу его узнала. Поляков за все эти годы звонил ей раза три, последний раз — лет пять назад, и исключительно по делу: ему нужна была помощь в его каком-то очередном безумном проекте. Но она тогда отказалась принимать участие в этой затее, попыталась в доступной форме донести до Полякова свое мнение о его безбашенности вообще и о данном проекте в частности, Поляков сказал, что обиделся, и с тех пор не звонил. А тут вдруг позвонил, причем — никаких упоминаний о новых проектах. Странно.
— Тебе чего надо-то, Володь? — нетерпеливо спросила Наталья, прерывая бормотанье Полякова на тему «как здоровье, как жизнь, как работа». — Предупреждаю сразу: в твоих авантюрах я участвовать не буду.
— Да нет, ты что! — неубедительно возмутился Поляков. — Я же просто так, по дружбе… Просто фотографии разбирал, много чего нашел из юности. Ты помнишь, как я тебя фотографировал?
— Ну, фотографировал, — осторожно сказала Наталья. — Но у меня ни одной фотографии не осталось. При переездах все делись куда-то.
— Вот! — почему-то обрадовался Поляков. — А у меня много. Хочешь, принесу?
— Зачем? — удивилась Наталья. — Я фотографии не собираю. Странный ты какой-то. Лучше сразу скажи, чего ты хочешь, и я тебе скажу, почему я этого не хочу.
— Все-таки какая ты язва, — грустно сказал Поляков. — Я повидаться хотел. Ведь сто лет не виделись. Фотографии вот тоже… Типа подарок… А жизнь идет, мы не становимся моложе, да и здоровье уже не то…
— Эй, ты чего? — Наталья даже затревожилась. — Болеешь, что ли? Что случилось-то?
— Да много чего случилось, — уклончиво ответил Поляков. — Но это при встрече лучше бы. Так я к тебе забегу, да? Буквально на минуточку.
У Натальи не было столько свободных минуточек, чтобы случайных гостей принимать, но ее насторожили слова про жизнь и про здоровье, так что после минутного раздумья она сказала, что ждет Полякова в субботу вечером. На торжественный прием пусть не рассчитывает, но пирожков она нажарит. Поляков обрадовался и пообещал принести чего-нибудь вкусненького.
В субботу он пришел, обвешанный своими страхолюдными камерами, кажется, даже теми же, пятнадцатилетней давности, с потертым кофром в одной руке и с пакетом, набитым всякой едой, — в другой. Там были какие-то нарезки, банка маслин, кусок копченой колбасы, кусок дорогого сыра, коробка шоколадных конфет и тортик в прозрачном саркофаге. Зря она пирожки жарила. Хотя нет, не зря: вон как он на пирожки набросился. Как будто только за ними сюда и пришел.
— Ну, — не выдержала Наталья. — Что молчишь-то? Что у тебя случилось? Да оторвись ты! Успеешь доесть. А не успеешь — я тебе с собой заверну.
— Вкусно, — невнятно сказал Поляков, проглотил кусок и с невинными глазами объяснил: — Соскучился просто. Фотографии нашел, я ж говорил. Юность вспомнил. Золотое время было, да?
— Сейчас выгоню, — пообещала Наталья.
— Да я серьезно! — оскорблено вскинулся Поляков. — Просто зашел, думал, ты рада будешь. Пару снимков сделаю, а?
— Ну, делай, — равнодушно согласилась Наталья. — Чокнулся ты на этих фотографиях. Кому оно надо?
— Мне! — Поляков обрадовался, вскочил и побежал в прихожую за своим кофром.
Наталья у плиты, Наталья у компьютера, Наталья с книгой, Наталья с чашкой, с вязаньем, с пустыми руками… Поляков радостно бегал вокруг нее, включал свет, выключал свет, отдергивал шторы, задергивал шторы, садился на пол, вставал на табурет. Это было утомительно, но недолго. Решив, что нащелкал достаточно, Поляков быстренько собрался и ушел. Наталья пожала плечами и убрала все, что он принес, в холодильник.
И забыла о нем.
