Читаем Сенокос в Кунцендорфе онлайн бесплатно

ГЕОРГИЙ ПОПОВ

СЕНОКОС В КУНЦЕНДОРФЕ

Из дневника лейтенанта Калистратова

16 июля 45 г.

Сегодня начштаба полка приказал мне сформировать команду и ехать сено косить.

— Не забыл, как это делается?

Я сказал, что не забыл, потом уточнил по карте район, где надо заниматься этим делом, и отправился в резервную роту. Время было вечернее — после ужина,— и солдаты травили анекдоты. Завидев меня, они встали.

— Деревенские,— два шага вперед! — скомандовал я.

Два шага вперед сделали все, кто находился возле казармы. Тогда я сказал: «Вольно!» — и объяснил задачу: заготовить сколько надо сена для конского состава дивизии… Желающие есть? На этот раз вперед никто не вышел, потому что и команды такой не было, зато все подняли руки. Мне надо было десять человек, начштаба сказал, что этого хватит, и я отобрал десятерых, самых здоровых.

Оставалось назначить заместителя, но я, честное слово, затруднялся, потому что толком не знал никого. Меня-то солдаты успели хоть разглядеть, может быть, догадались, что я не какой-нибудь жучок-тыловичок, а боевой командир, их же я и разглядеть как следует не успел. Правда, один младший сержантик мне сразу в глаза бросился и сразу лег на душу. Невысокий, крепенько сбитый, в пилотке, сдвинутой набекрень, с медалью на груди… И фамилия подходящая — Кутузов. Вот на нем-то я и остановил свой выбор,

— Кутузов,— ко мне! — приказал я.

Кутузов подскочил на расстояние шага и козырнул с шиком, не приложив, а как-то подбросив руку к пилотке. Я объявил, что назначаю его своим заместителем со всеми вытекающими отсюда последствиями. Сейчас, сказал я, веселитесь — до отбоя,— а завтра в 8.00 всей командой явитесь к штабу полка, где нас будет ждать машина. С собой взять вещмешки с личными вещами, какими кто располагает.

— Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не оказалось. Я скомандовал: «Раз-зойдись!» — и пошел к военфельдшеру Горохову, который отправлялся вместе со мной в качестве доктора и переводчика. Он хоть с пятого на десятое, а шпрехал по-немецки. Мне-то, признаться сказать, иностранные языки никогда не давались. Учил, не без того, но в памяти застряло две-три фразы, не больше. «Вир баум моторен, вир баум турбинен» — вот и все. А здесь, в Европе, требуется другое. «Их браухе ибернахтен… Гебен зи эссен унд тринкен…» — вот что здесь требуется в первую очередь. Потому-то начштаба, майор по званию, и назначил доктора-переводчика. Чтобы мы могли наладить контакты с местным населением, я так понимаю.

17 июля 45 г.

Наш путь лежал через Лигниц, Бреслау, Ельс. Дорога что надо — сплошная гладь,— и пейзажи попадались замечательные. Леса, перелески, рожь такая вымахала — как у нас в сорок первом: рукой не достать.

Остановились в деревне с названием Кунцендорф, в бывшем графском дворце, трехэтажном, с множеством залов и комнат — в один-то пробег и не сосчитать,— с подвалом, набитым пустыми бутылками из-под французских коньяков, а также всякими вареньями, компотами и настойками домашнего производства.

Солдат я разместил в зале на втором этаже. Здесь висели картины, писанные масляными красками, на некоторых были женщины, совсем голые, ну в чем мама родила. Пришлось их снять и отнести на чердак, чтобы они не наводили людей на посторонние мысли. Горохов пожелал жить этажом выше, в графской библиотеке. «И охота тебе бумажной пылью дышать?» А Горохов смеется: «Ты только глянь, лейтенант, глянь… Книг-то сколько!» Сам я занял графскую спальню и кабинет, это тоже на третьем этаже, рядом с библиотекой.

Первый раз выйдя на балкон, я и себя почувствовал графом. Кругом высоченные дубы, липы, клены, каких я сроду не видывал, внизу пруд, заросший по берегам камышами и плакучими ивами, от пруда тянутся куда-то каналы с перекинутыми через них мостиками и мосточками… Красота! А главное, все теперь было как бы мое. Властей кругом никаких — ни немецких, ни советских. Я здесь один в трех лицах — бог, царь и воинский начальник.

После того как мы устроились, надо было произвести разведку на предмет сельхозинвентаря и сенокосных угодий. Первое я поручил Кутузову. «Есть произвести разведку на предмет сельхозинвентаря!» — козырнул младший сержант и, захватив с собой двух солдатиков — Будько и Сорокина,— отправился осматривать графские службы. А мы с доктором занялись сенокосными угодьями. Запрягли в коляску на резиновом ходу пару гнедых, сунули в ноги автомат с полным диском — пистолетов нам показалось мало — и, ориентируясь по карте-двухверстке, подались строго на юг, в район деревни Ульсберсдорф расположенной недалеко от Кунцендорфа. Я правил лошадьми. Доктор сидел по левую руку от меня и поглядывал по сторонам. Дорога была обыкновенная, полевая, но не шибко разбитая, и ехать было приятно. Вдоль опушки и на лесных прогалинах кое-где попадались клевера. На одной такой прогалине паслись косули. Завидев нас, они дали стрекача. Доктор заволновался: «Жаль, ружья нет, а то, бы, глядишь, и котлеты на ужин!»

Ульсберсдорф сначала показался мне пустым — ну хоть бы какая собака забрехала… Потом, глядим, в окне дома, напротив которого мы остановились, мелькнула женская голова. «Ком, фрау, ком!» — позвал доктор по-немецки. Гляжу, из калитки выскакивает шустрая бабенка лет тридцати и направляется к нам. Доктор Горохов спросил ее о чем-то. «Я, я!» — закивала головой фрау. И улыбнулась, холера. Она-то, конечно, так просто, без всякой задней мысли улыбнулась. А у меня, признаться сказать, в глазах потемнело — до того была красивая: лицо круглое, платье до колен, ноги загорелые… Но я, понятное дело, взял себя в руки и ни-ни, даже нахмурился. Потом вышли и другие фрау, старые и молодые, впрочем, больше было молодых, чем старых, и каждая повторяла: «Я, я!» — что значит: «Да, да!» — и показывала то туда, то сюда. Но этих, других, я уже и не видел сквозь туман, который напустила мне в глаза та, первая, красивая. Я разозлился, сам не знаю почему… «Кончай базар, поехали дальше!» — сказал доктору, и мы поехали дальше, мимо ухоженных полей, одиноких двухсотлетних, а может, и трехсотлетних деревьев. Ехали, ехали и скоро к озерку приехали, за которым начиналось большое клеверное поле. Вот здесь мы и приземлимся, решил я.

19 июля 45 г.

Вчера вкалывали — сегодня руки болят.

У графа нашлись и косы, и сенокосилки, и даже машина, чтобы сено прессовать. Только трактор никуда не годился. Задние колеса кто-то снял, наверно, приспособил для своих надобностей. Зато лошади стояли в конюшне сытые и гладкие — за ними все это время присматривал конюх-инвалид, пострадавший еще в первую мировую войну. Звали его Гансом. Этот-то Ганс, батрак, и показал нам где что лежит.

Когда я разложил карту-двухверстку, Ганс без особого труда отыскал на ней Кунцендорф, хотя название было написано по-русски, обвел пальцем широкий круг и сказал, что все это принадлежало графу. И земли, и леса, и все, что было в лесах: ягоды, птицы, звери. Доктор заинтересовался птицами и зверями. Дело в том, что в библиотеке, за книжными шкафами, он обнаружил австрийскую двустволку «Штейер» шестнадцатого калибра и припасы к ней — гильзы, капсюли, порох… «Птицы и зверя здесь много… зер филь!» — с готовностью подтвердил Ганс. Сам граф, конечно, охотился, он был большой любитель этого дела, и из Берлина гостей приглашал на охоту, а потом ушел на войну, на восточный фронт, и погиб в чине генерал-лейтенанта. Фрау графиня, как только русские взяли Варшаву и Краков, эвакуировалась на запад, поближе к Швейцарии. И раньше, до войны, и даже в войну никто из здешних жителей в леса и носа не казал — чужое есть чужое,— и всякого зверья теперь расплодилось пропасть.

Косы оказались в полной исправности. Уже на лугу, на клеверище, солдаты подладили их каждый по своему росту и принялись швыркать оселками — только звон и искры посыпались. Потом сняли ремни, повесили их через плечо и стали в ряд. И тут произошла небольшая заминка. Один солдатик, по фамилии Кравчук, вдруг занервничал, засуетился, взмахнул раз, взмахнул другой раз, всадил косу носком в землю — дергает и выдернуть не может, ну ни туда и ни сюда,— гляжу — красный стал, как рак вареный, бросил косу и отошел в сторонку.

— Ты что же,— говорю,— косить разучился?

А Кравчук глаза под чубом прячет:

— Я, товарищ лейтенант, и не умел никогда, признаться сказать… Я же городской, фабричный, станок или машину какую наладить — могу, это по моей части. А махать-косить… Я и литовку отродясь не держал в руках.

Я возмутился. За каким же, говорю, хреном ты поперся с нами в Кунцендорф? Сидел бы себе в Загане или Нейхаммере, нес бы исправно караульную службу, и дело с концом. Нам здесь не станочники нужны — косари! — чтоб, знаешь, травка, какая ни есть, перед ними ковром стелилась. Кравчук вздыхает: виноват, не рассчитал… Ну что ты с ним поделаешь? Не отправлять же обратно… Черт с тобой, говорю, будешь за механика. В графском сарае трактор стоит, посмотри, нельзя ли приспособить его к делу.

— Есть посмотреть и приспособить, товарищ лейтенант! — повеселел Кравчук и во всю прыть помчался на усадьбу.

А я взял косу, передвинул рукоятку, чтоб ловчее было держать, прошелся бруском по жалу и стал в ряд вместо Кравчука. Солдаты переглянулись: мол, давай, покажи, какой ты есть командир!

У нас в деревне клеверов не сеют, поэтому и косить клевера мне отродясь не доводилось. Конечно, где-нибудь в долах — на Мурашихе или Лебяжьем — травы бывают дай бог, пока кончишь прокос, десять потов сойдет. Клевера оказались не в пример нашим травам слабее, поэтому и косить их было легче. Остро наточенная коса, кажется, сама входит в зеленую гущину, как нож в масло, и спутанные, пахнущие медом и жужжащие всякими насекомыми охапки срезанной травы тоже сами, без всяких усилий с твоей стороны, ложатся на краю прокоса высоким пухлым ровным валком.

Нас было семеро косарей, и за нами оставалось семь таких валков, все один к одному, как по линеечке, из чего я заключил, что остальные косари настоящие деревенские.

Через каждые двадцать шагов Кутузов останавливался, вынимал из-за голенища кирзачей брусок и со звоном и искрами поправлял, подтачивал мокрое жало литовки. Останавливались и другие. И все, как и передний, направляющий, тоже вынимали бруски и поправляли, подтачивали с тем же звоном и теми же искрами. Потом расстегивали, а иные и снимали гимнастерки, отряхивали крупный пот со лба, вообще давали себе передышку.

Мне, ясное дело, косить было совсем не обязательно. Однако и бросать на середине не хотелось. Еще подумают — жидковат командир, косить — это, мол, тебе не пистолетом махать, тут особая сноровка нужна… И я держался изо всех сил.

А клевер — он тоже оказался не прост, как подумалось сначала. Идешь, идешь, кладешь и кладешь охапки в валок и чувствуешь, что руки немеют и ноги начинают дрожать в коленках, еще шаг, ну два шага, и ты свалишься, как тот сноп, на середине прокоса. Но в это время Кутузов (спасибо, что догадался) втыкает острый конец косовища в рыхлую, податливую землю, достает из-за голенища брусок и начинает швыркать им по блестящему железному полотну. Останавливается, втыкает в землю косовище и Будько, малорослый крепыш лет двадцати восьми, весь в веснушках. Я делаю вид, будто безразличен, будто нисколько не устал, а сам рад-радешенек, как, наверно, рады и все остальные. Распрямляю занывшие плечи, гляжу на немецкое солнце, которое, к слову сказать, ничем не отличается от нашего. Так же светит и греет и одинаково сушит ранние росы и поздние слезы. Хорошо! Ноги гудят с непривычки, мускулы на руках и на груди подрагивают от напряжения и усталости, но — хорошо! По примеру Кутузова тоже швыркаю бруском по мокрой блестящей косе — нельзя же стоять без дела,— подмигиваю стоящим рядом солдатикам: «Ну как? Тяжеловато о непривычки?» Солдатики улыбаются, поводят усталыми плечами, кто-то хочет закурить, но Кутузов, неуемная душа, режет воздух взмахом руки: «Отставить!» — и, сделав глубокий вдох, как перед прыжком в атаку, идет дальше. За ним, само собой, и все остальные.

При начале косьбы присутствует и доктор Горохов. Он в плащ-палатке, накинутой на плечи, с пистолетом в кобуре. Вдобавок захватил с собой и двустволку «Штейер» шестнадцатого калибра с патронташем и ягдташем. Пока мы отвалили по прокосу, он сходил к озерку, окруженному кустами и ракитами, и воротился с парой кряковых селезней. Я, признаться сказать, и глазам сразу не поверил. Хотя доктор сибиряк, однако же с виду совсем не походит на заядлого охотника.

И грудью хиловат, и на ногу жидковат, к тому же носит очки в роговой оправе, а в очках что за охота, скажите на милость… А он, поди ты, парень не промах!

Ребята воткнули косовища, как втыкают штыки, окружили, лапают селезней, перебирают перышки, хвалят охотника. Ганс (он тоже поехал с нами) вытянул худую шею и сказал что-то по-своему, что-то вроде того, что, мол, гер лейтенант гут шиссен.

Когда все поутихли немного, я и говорю:

— А ну-ка, доктор, лейтенант медслужбы, покажи, какой ты крестьянский сын!

Доктор скинул плащ-палатку, снял портупею с пистолетом, положил все это вместе с двустволкой «Штейер» возле кустика и взял мою косу. Весело подмигнул Кутузову и Будько, те живенько заняли свои места в ряду, тряхнули косами, освобождая их от вьюнка-травы, и началось: «Вжик — звень! Вжик — звень!» Это коса Будько позвенивает. Кутузов машет широко, уверенно: «Вжик! Вжик! Вжик!» Прокос у него чистый, не косит — метет, валок пухлый, кудрявый, ровный.

А Будько у него вроде за подголоска: «Вжик — звень! Вжик — звень! Вжик — звень!» И прокос у него поуже, и валок пожиже, но это ничего. Каков сам, таков и кафтан, как говорится. Я думал, доктор так, ради шутки взялся. Ан нет, гляжу, и правда мужик как мужик, хоть и доктор. Пошвыркал бруском по косе, подладился к косовищу, к рукоятке, сделал первый, пробный замах — получается,— отпустил Будько немного вперед, так, шагов на пять, и давай ломать плечи. Я стою, наблюдаю: «Молодцы! И Кутузов, и Будько, и доктор Горохов, да и остальные — вое молодцы!»

Когда кончили прокос и стали возвращаться в исходное положение, Кутузов показал Горохову большой палец. Ему понравилось, что интеллигенция не подкачала.

21 июля 45 г.

Как быстро человек привыкает к новому месту! Мы живем в Кунцендорфе четыре дня, а кажется — прошла целая вечность.

Местных жителей кругом не так уж много. Деревне досталось до время боев, она сильно разрушена, да и страх сделал свое дело. Во всяком случае, если не все, то многие гроссбауэры дали деру. Только батраки господина графа как жили, так и живут, работают теперь уже каждый на себя.