Читаем Семь звезд онлайн бесплатно

Преподобный Бартоломей Хаскинс, приходской священник Ангельских Дюн, остановился перед распахнутыми воротами Долины Ангелов. Его ботинки тотчас погрузились в грязное месиво, покрытое тонкой коркой льда. Хаскинсу вдруг показалось, что по жилам бежит не кровь, а ледяная вода, и через мгновение он уже не мог пошевельнуться. Где-то совсем близко загудел рой насекомых. Священник безошибочно узнавал это мерзкое жужжание.

Слух Бартоломея заранее был настроен на такие звуки, хотя Хаскинс прекрасно понимал, что для ос в этом году уже не сезон. Дело в том, что достопочтенный священнослужитель с детства панически боялся насекомых; его сестра Джейн умерла в младенчестве от аллергии на осиные укусы, и врачи опасались, что у Бартоломея может проявиться такая же повышенная чувствительность на яд этих тварей. Однако сейчас причиной страха пастора стала трость, которую он по невнимательности воткнул в самую гущу осиного гнезда и тем самым привел рой насекомых в бешенство. Мальчишкой он умолял Джейн о прощении. Повзрослев, Бартоломей продолжал жить с испепеляющим чувством вины, от которого не было избавления.

— Барт, в чем дело? — окликнул друга Сэм Фаррер.

— Все в порядке, — солгал фермеру Хаскинс.

В дальней части Долины Ангелов простиралась небольшая рощица. На берегу мелкого пруда росли четыре вяза, так близко друг от друга, что их корни и ветви туго переплелись. Сэм Фаррер держал там стадо овец. Как только Сэм закрыл ворота, овцы сгрудились вокруг хозяина. В конце поля, ближе к роще Хаскинс заметил неподвижные белые бугорки. Над ними кружил осиный рой.

Мерзкие, отвратительные твари.

Усилием воли Хаскинс заставил себя пойти за фермером. Он шел съежившись, не чувствуя ног, и думал только о непонятном враждебном чувстве, нарастающем в нем с каждым шагом.

— Барт, я никогда не видел ничего подобного, — сказал Сэм, — ни разу за пятьдесят лет жизни на ферме.

Фаррер с трудом пробрался через стадо и присел возле одного из холмиков, по привычке голой рукой отмахиваясь от гудящих ос. Хаскинсу показалось, что земля медленно уходит из-под ног. Мгновение — и по ладони Сэма уже ползало мерзкое насекомое; при виде этой картины у священника судорожно сжался желудок.

Неимоверным усилием он переборол страх и присел рядом с другом. Холмик оказался мертвой овцой. Сэм поднял с земли ее морду, покрытую густой шерстью, и повернул к свету. Лицо священника стало мертвенно-бледным, когда он увидел перед собой зверски изуродованное животное. С одной стороны из-под мяса виднелись кости черепа. Верхняя губа, щека и половина носа разорваны в клочья.

— Такое впечатление, что это кислота.

— Тогда, может, лучше не трогать?

— Да, ты прав.

Сэм опустил голову животного на землю. Он нахмурился, и морщины на его лице стали глубже.

— С остальными то же самое. Смотри, какие на шкуре странные следы.

С тела мертвой овцы свисали клочья, по форме чем-то напоминающие руны.

Такое можно сделать только либо оружием, либо раскаленным железом. Кожа и мясо были вырваны или съедены.

— После беды с тетей Розой отец больше никогда не держал скот в Долине Ангелов. Ты, конечно, знаешь эту историю. Она произошла в семьдесят втором, до моего рождения, и от меня ее долго скрывали. Все случилось именно здесь.

Осы вернулись. Мысли путались в голове Хаскинса.

— В Долине Ангелов всегда происходили странные вещи. Раньше на этом месте стояла каменная конструкция, очень похожая на Стоунхендж, только чуть меньше. Но сразу после несчастья с Розой дед снес ее и разбил вдребезги. Естественно, последовало много шума и возражений, однако земля принадлежит Фаррерам, и умники из Лондона ничего не смогли сделать.

О камнях, которые стояли несколько тысячелетий, теперь напоминала только вмятая в землю трава. Все мертвые овцы лежали внутри кольца.

Хаскинсу показалось, что насекомые тоже собрались в центре круга. Не только осы, но и мухи, пчелы, шершни, муравьи, жуки. Жужжание крыльев напоминало звук пилы, а омерзительную какофонию дополнял скрип острых челюстей, хлюпающие на жалах сгустки спекшейся крови, шуршание усиков, шорох несметного числа ножек.

Бартоломею было и жутко, и в то же время стыдно за свой страх. Рано или поздно Сэм заметит охвативший его ужас. Но пока фермера больше занимали собственные проблемы, и он ломал голову над тем, что могло приключиться с овцами.

— Честное слово, Барт, даже не знаю, кого вызывать — ветеринара или полицию.

— Это не болезнь, — отозвался Хаскинс, — кто-то действовал умышленно.

— В голове не укладывается, но, пожалуй, ты прав.

Сэм встал и взглянул на оставшихся в живых овец.

В их поведении и облике не было ничего необычного или нездорового. Однако отрывистое блеяние казалось каким-то неестественным, как будто животные увидели привидение. Раз уж даже овцы чувствовали что-то неладное, значит, здесь и вправду есть над чем задуматься.

Хаскинс осмотрелся, окинув взглядом место, где раньше лежали камни. Тела животных образовали маленький круг внутри большого, практически по центру. А в середине возвышался еще один бугорок, свернутый как-то по-другому.

— Сэм, а это еще что?

Фермер подошел ближе.

— Точно не из моего стада, — отозвался он.

Бугорок был накрыт чем-то вроде шкуры. Насекомые облепили его толстым слоем, но тут же зашевелились, как будто там лежало нечто живое. Хаскинс едва подавил приступ тошноты.

Шкура дернулась — и черное облако ос взмыло по спирали вверх. Барт с трудом сдержал крик.

— Оно двигается.

Шкура съехала на бок — и из-под нее показалась маленькая рука.

— Господи Боже, — прошептал Сэм.

Хаскинс встал на колени и сорвал шкуру. Собственно, это была и не шкура, а шерстяное одеяло, покрытое коркой грязи с прилипшими частями насекомых.

Яркие лучи солнца упали на огромные, похожие на кошачьи, блестящие глаза. Существо пронзительно закричало. В душераздирающем визге раздавалось что-то животное и что-то человеческое. На мгновение Хаскинсу почудилось, будто он снова слышит предсмертную агонию сестры.

Существо оказалось грязным ребенком. Маленькая девочка лет восьми. Туго завернутая в одеяло, она напоминала мумию: и одежда, и лицо, и руки — все вымазано землей. Ноги были босыми, а волосы завязаны сзади серебристой лентой.

Ее глаза еще не привыкли к яркому свету; девочка беззащитно моргала и ни на секунду не переставала кричать.

Хаскинс похлопал ребенка по плечу, стараясь успокоить. В ответ девочка зашипела и оскалила острые белые зубы. Барт не узнал ее, но черты лица, глаза, форма рта показались ему очень знакомыми.

Несколько мгновений девочка колебалась, как змея, готовящаяся к прыжку, а потом прижалась к груди священника, вцепившись в куртку острыми ногтями. Крики ребенка стали стихать.

Хаскинс посмотрел на друга через плечо девочки. Сэм казался сбитым с толку и очень напряженным. В чертах лица фермера и ребенка Барт заметил некоторое сходство.

Невероятно…

Но это была правда. Пропавшая почти пятьдесят лет назад и возвращенная в том же виде, в каком ее забрали.

На руках Барт держал Розу Фаррер.

— Катриона Кайе, с тобой хочет говорить один человек, — нараспев произнесла мадемуазель Астарта, — ушедший из жизни, но безумно любящий тебя.

Катриона коротко кивнула — и тут же ее руку крепко сжали цепкие, с длинными ярко накрашенными ногтями, пальцы гадалки. Она даже могла уловить запах джина с нотками перечной мяты в дыхании мадемуазель Астарты.

На гадалке было черное платье, отделанное мерцающей бахромой из бисера, а диадема из павлиньих перьев делала ее похожей на жрицу древних ацтеков. Нитка крупного жемчуга струилась по груди и свободно спадала на живот. Как только раздался стук по столу — неотъемлемая часть спиритического сеанса, — гадалка вздрогнула и напряглась. Она закатила глаза и начала слегка трясти головой, бормоча что-то невнятное. Рука Катрионы по-настоящему заныла.

— Солдат, — прошептала гадалка.

Первая мировая война закончилась семь лет назад, а Катриона, ровесница столетия, родилась в 1900 году. Несомненно, что любая девушка ее возраста, обращаясь за такого рода услугами, непременно интересовалась каким-нибудь солдатом. Практически все потеряли на войне любимого, брата или отца.

— Точно, солдат, — уверенно закивала гадалка, и из ее глаз скатилась одинокая слеза, ловко проскользнув по ресницам, покрытым толстым слоем иссиня-черной туши.

В комнате сидело еще несколько человек. По правилам мадемуазель Астарты они располагались не за столом, а полукругом на стульях с массивными жесткими спинками. А гадалка, словно на сцене, эффектно расхаживала между ними, периодически хватая за руку то одного, то другого, в зависимости от того, с кем хотели пообщаться вызываемые ею духи.

Несколько пар глаз внимательно следили за каждым движением мадемуазель Астарты; она умела устроить настоящий спектакль.

Матушка гадалки — низенькая, смахивающая на бочку дамочка, одетая в нечто, изначально, должно быть, служившее крайне безобразным комплектом штор Викторианской эпохи, с серьезным видом сидела за пианино и наугад, но зато проворно, бренчала по клавишам. Предполагалось, что инструмент должен издавать соответствующую обстановке музыку, под которую духи смогут чувствовать себя непринужденно. Катриона не без труда узнала знакомую мелодию и отметила про себя, что в исполнении мадам Астарты она звучит чересчур медленно.

Неизвестно откуда появились клубы дыма и наполнили комнату приятным древесным запахом. Свет приглушали китайские полупрозрачные платки, наброшенные на электрические лампы. Легкий серый туман повис над ковром и начал столбом подниматься вверх.

— Смерть наступила неожиданно, — продолжала гадалка, растягивая каждое слово, — и боли он не почувствовал. Шок. Не понимал, что происходило вокруг.

Короче говоря, если не вдаваться в душещипательные подробности, смысл тирады сводился к следующему: бедняга напоролся на колючую проволоку во время газовой атаки; нескончаемые бомбардировки разрушили и без того слабую психику; убит, как трус, вражескими подонками. Плюс к этому прилагалось складное объяснение, почему духу потребовались годы, чтобы предстать перед возлюбленной.

Вспыхнул луч света. Он, казалось, исходил ниоткуда, при этом дым наполнился внутренним сиянием и стал закручиваться в спираль. Один из присутствующих в комнате — известный предприниматель, специализирующийся в производстве фарфора, — испуганно вскрикнул, ловя ртом воздух; лицо его жены скривилось от зависти, одновременно сочетающейся с восторгом: их сын погиб в битве при Пашендейле[1].

Из луча света начала вырисовываться человеческая фигура: мужчина в выцветшей военной форме серого цвета, которая изначально, надо полагать, была оливково-коричневой. Фуражка приобрела четкий контур, а вот очертания лица оставались расплывчатыми; определить звание военного также не представлялось возможным, поскольку погон практически не было видно.

Руки Катрионы, окольцованные цепкими пальцами гадалки, окончательно похолодели; только сила воли помогла ей не завизжать. Мадемуазель Астарта резким движением, как пушинку, выдернула Катриону со стула.

Фигура задрожала в воздухе.

— Он хочет, чтоб ты знала…

— …что я ему очень дорога?

— Да. Именно.

Расценки мадемуазель Астарты были четко фиксированы: пять фунтов за сеанс. Но клиентки, которым удавалось «войти в контакт» со своими возлюбленными, испытывали такое помутнение, что запросто могли удвоить и даже утроить ставку. Покойники не очень охотно общались с теми, кого поджимали средства.

Катриона начала всматриваться в покачивающийся силуэт солдата.

— Я кое-чего не понимаю, — задумчиво сказала она.

— Чего, деточка?

Мадемуазель Астарта была старше Катрионы не больше, чем на год.

— Мой дорогой Эдвин…

— Да! Эдвин! Его именно так и зовут. Теперь я отчетливо слышу это имя!

На губах Катрионы заиграла легкая улыбка.

— Эдвин… не то чтобы… мертв…

Гадалка застыла на месте; ее ногти впились в кисть девушки, лицо исказилось безмолвной яростью. Катриона высвободила руку и отодвинулась в сторону.

— Музыка, полагаю, заглушает шум проектора?

Матушка мадемуазель ни на секунду не переставала барабанить по клавишам. Катриона посмотрела на потолок: люстра представляла собой узкий цилиндр, состоящий из прямоугольных зеркальных пластинок, а в середине конструкции виднелось крохотное отверстие.

— В комнате этажом выше сидит еще один человек, чтобы управлять проектором. Ваш отец, надо думать. Просто поразительно, как вы преуспели в общении с духами с тех пор, как он вернулся из Пентельвиля[2].

Катриона протянула руку в дымовую завесу и пошевелила пальцами. На ее ладони отразились гигантские пуговицы шинели. Подготовительную работу проходимцы выполнили безукоризненно: даже коричневатый оттенок военной формы был подобран с максимальной точностью.

— Ах ты, сучка, — прошипела мадемуазель Астарта.

Присутствующих происходящее повергло в шок.

— Я вынужден протестовать, — пробормотал предприниматель; его жена нерешительно закачала головой, все еще не веря в подлый обман.

— Боюсь, господа, вас надули, — торжествующим голосом произнесла Катриона. — Эта дамочка прекрасная актриса и к тому же принадлежит к тому мерзкому типу людей, которые наживаются на доверии окружающих.

Обманщица набросилась на девушку, как волчица, но Катриона проворно схватила ее за запястья, не давая острым, как кинжалы, ногтям впиться в лицо. Спутавшаяся бахрома на платье мадемуазель Астарты теперь больше напоминала щупальца ядовитой медузы.

— Вы ничтожество, — холодно сказала Катриона. — Теперь этому наглому обману конец. Вы поступите очень мудро, если вернетесь в мюзик-холл; там талант фокусника, только что продемонстрированный вами, никому не причинит вреда.

С гордо поднятой головой Катриона удалилась из комнаты, где тут же началась суматоха: посетители требовали обратно свои деньги, а мадемуазель с матушкой тщетно пытались их успокоить. Взбешенный предприниматель грозил, что непременно обратится в известную юридическую фирму.

В коридоре Катриона отыскала на вешалке свое пальто, сшитое из добротной шерстяной ткани, и легким движением набросила его на белое платье, умеренно и со вкусом отделанное бахромой. По правде говоря, ее наряд выглядел несколько вызывающе: укороченный подол едва доходил до колен и чисто символически прикрывал кружевные резинки шелковых чулок. Затем Катриона ловко нацепила элегантную шляпку-«колокол» на коротко постриженные каштановые волосы и бросила в зеркало быстрый довольный взгляд. По ее лицу были рассыпаны очаровательные игривые веснушки, и на их фоне мушка, аккуратно поставленная над уголком рта, казалась совершенно неуместным черным пятнышком. Соблазнительные губки давали их обладательнице все шансы стать мишенью для стрелы какого-нибудь богатого купидона. С ликующим видом Катриона послала своему отражению воздушный поцелуй и выпорхнула на улицу.