Читаем Семь раз проверь... Опыт путеводителя по опечаткам и ошибкам в тексте онлайн бесплатно

Первую ошибку допустит тот читатель-оптимист, который преждевременно обрадуется, что наконец-то в его руки попала книга, предлагающая средства верные и решительные, чтобы покончить с надоедливыми опечатками и ошибками в многочисленных изданиях. Углубившись в чтение, он поймет, что автор, при всей своей профессиональной нетерпимости ко всяческим «сорнякам» на книжных и газетных страницах, отнюдь не собирается разделаться с ними при помощи «силовых» и «волевых» приемов, отдавая себе полный отчет, что это практически невозможно. Минимальная польза, которую может принести наша книга, — это предостеречь от небрежности в работе.

Знаменитый физик Нильс Бор, касаясь ошибочной работы своего коллеги, заметил, что этот ученый все же считается одним из лучших знатоков в данной области. «Ибо знатоком является тот, — пояснил Нильс Бор, — кто на собственном опыте познал, какие горькие и глубокие ошибки можно совершить в самой узкой, избранной им области исследований».

Эта превосходная мысль настолько универсальна, что мы вправе отнести ее к любому виду человеческой деятельности. Знатоки могут ошибаться в своем деле, как все прочие люди, но каждая осознанная и прочувствованная ошибка прибавляет им знания и мудрости. Естественно, что в ряде наук (прежде всего в медицине и математике) возникает стремление опереться на опыт знающих людей, чтобы предостеречь их собратьев по профессии от повторения горьких и обидных промахов.

Существует необъятная область человеческой деятельности, в которой сходятся, как в фокусе, интересы буквально всех наук, искусств и литературы. Это — книгопечатание.

В производстве печатного слова совершается качественный скачок от рукописи — творения и достояния автора (одного или «со товарищи»), к книге — коллективному достоянию масс, воздействующему на их мысли и чувства. Пушкин точно сказал: «Действие человека мгновенно и одно; действие книги множественно и повсеместно».

Однако, чтобы «шлак мысли, кипящий в чернильнице писателя», и другие чужеродные примеси не выплескивались на печатные страницы, мощные потоки информации необходимо пропускать через надежные фильтры.

Опечатки и ошибки никогда не способствовали украшению книги. Еще на заре книгопечатания базельский типограф-гуманист Фробен рассудительно говорил, что покупатель книги, полной опечаток, приобретает не книгу, а кучу неприятностей.

Всякие издержки по части аккуратности и точности издания нынче принято списывать на бурные темпы эпохи и лавинообразный рост информации. С такими доводами совесть не всегда позволяет согласиться. Следует честно признать, что немалая доля опечаток и ошибок в тексте порождается просто верхоглядством, небрежностью, неорганизованностью в работе, то есть субъективными причинами, которые нередко оборачиваются трудно поправимым идеологическим и материальным ущербом.

Старинная поговорка утверждает, что точность — вежливость королей. Не сказать ли решительнее: точность — это обязательная черта каждого культурного человека!

Точность в книге — высокая нравственная обязанность по отношению к читателю.

Благородное идейное назначение и боевые традиции советской печати не позволяют мириться с искажениями и порчей печатного слова, затемнением и извращением его смысла — теми уродливыми недостатками, которые строго осуждал В.И. Ленин, требовавший бороться против них всеми доступными средствами и способами. Заботясь об идейной чистоте и правдивости печатного слова, Ленин считал точность и аккуратность важнейшими элементами редакционно-издательской культуры.

Пятивековой опыт книгопечатания, обогащенный прозрениями современной науки вплоть до инженерной психологии и кибернетики, дает нам испытанные средства, чтобы успешнее выпалывать «сорняки» на ниве печатного слова. Знать эти средства и умело ими владеть необходимо для того, чтобы изо дня в день повышать качество наших изданий. Призванная в известной мере этому способствовать данная книга — не путеводитель обычного типа, знакомящий со всякими интересными достопримечательностями. Главным образом она предупреждает об «опасных перекрестках», на которых чаще всего происходят производственные «аварии» и «травмы». Чтобы избежать их повторения, полезно заранее знать, что, где и почему может случиться.

Приведенные в некоторую систему, эти сведения помогут правильнее ориентироваться и непосредственным участникам создания книги (имеются в виду авторы, редакторы, корректоры, литературоведы-текстологи и т.д.), и в какой-то степени широким кругам читателей. Если и не всех удовлетворят ответы на поставленные вопросы, то во всяком случае последующие страницы дадут достаточно пищи для размышлений. Будучи ознакомленными с различными осложнениями на пути книги, ее многочисленные друзья и любители чтения по достоинству оценят незаметный труд тех, кто пестует, лелеет и оберегает ломкие печатные строчки, начиная с момента их рождения из расплавленного металла наборной машины.

Автор будет искренне рад, если его книга прибавит хотя бы немного зоркости и требовательности профессионалам и непрофессионалам. Точность драгоценна в каждом деле. Как говорится, от нее все качества! А точность печатного слова, несомненно, заслуживает того, чтобы ее больше ценили, о ней больше заботились и те, кто делает книги, и те, кто их читает.

Поиски точной меры и формы для закрепления своих мыслей на бумаге издавна составляли предмет неустанной заботы большинства авторов. Муки слова, которым посвящены сотни писательских признаний, это ведь, в сущности, не что иное, как муки точности. Претерпевает их каждый, кто стремится к идеалу, указанному более тысячи лет назад арабским философом, историком и путешественником Абу-ль-Хасаном Али ибн-Хусейном Масуди:

«Нужно писать так, чтобы не только было понятно, но чтобы при всем желании нельзя было истолковать написанное по-другому»».

Значение точности в процессе письменной передачи мысли получило признание задолго до того, как возникло само определение «точные науки». На эту сторону литературного процесса обращали внимание многие из выдающихся писателей и ученых.

Так, Лабрюйер утверждал, что «весь талант сочинителя состоит в умении живописать и находить (для этого) точные слова».

Математик Пуанкаре усматривал в точности слова неограниченную возможность сбережения умственных сил. «Трудно поверить, — писал он, — какую огромную экономию мысли... может осуществить одно хорошо подобранное слово». Не кажется слишком категоричным и утверждение нашего современника академика Л.В. Щербы, что писать кое-как — «значит посягать на время людей, к которым мы адресуемся, а потому совершенно недопустимо в правильно организованном обществе» [134, с. 57][1]).

Любопытно, что предпринимались даже попытки связать точность слова с... экономикой. Не лишено резона шутливое замечание Жюля Ренара: «Точное слово! Точное слово! Сколько можно было бы сберечь бумаги, если бы закон обязывал писателей пользоваться только точными выражениями!»

Приведенные высказывания свидетельствуют, что у Прекрасной Дамы — Точности не было и нет недостатка в поклонниках. Они по-разному восхваляли ее достоинства, но, пожалуй, никто не сказал так весомо, просто и убедительно, как гениальный автор «Фауста»: «Невероятно, насколько необходимо быть ясным и точным перед читателем!» Гёте выдвинул своего рода тезис об ответственности пишущего перед теми, кому он предназначает свой труд. Вряд ли случайно пришла эта мысль великому олимпийцу.

Гёте , о котором русский поэт Баратынский прекрасно сказал, что «на все отозвался он сердцем своим», не мог не замечать гигантских успехов книгопечатания. На протяжении XVIII века, то есть как раз в эпоху, когда он жил и творил, появилось более полутора миллионов книжных изданий — каждое тиражом от двух до трех тысяч экземпляров. Это означало колоссальный скачок в области умственного общения. Слово писателя как бы приобрело быстролетные крылья. «Чтобы обойти Европу, — пишет Р. Эскарпи, — „Божественной комедии" понадобилось более четырех столетий, „Дон-Кихоту“ оказалось достаточно двадцати лет, а „Вертеру“ — пяти лет» [137, с. 25].

Пока книга оставалась рукописной, крайне узкой была ее социальная база. Правда, и печатная книга не сразу стала достоянием широких масс, которым ее стоимость была явно не по карману. Да и какая ничтожная часть населения любой из стран Европы умела тогда читать!

И тем не менее в самую пору заговорил Гёте об ответственности автора перед читателями. Изобретение книгопечатания имело не только материальные, но несомненно и моральные последствия. Быстрый рост тиражей и ускорение производства книги сопровождались повышением авторитета, достоинства печатного слова. Книга, как отмечают ее историки, высоко вознесла авторитет и честь своего творца — автора, что было попросту невозможно в ранее существовавших условиях.

В эпоху рукописной книги автор не являлся уж столь заметной фигурой. Подчас он отодвигался в тень и даже вытеснялся фигурами блестящих иллюминаторов и искусных каллиграфов. Расписные заглавные буквы, изящные заставки и художественные миниатюры скорее доходили до глаза и сознания читателя (не был ли он в первую очередь зрителем?), чем длинный и не всегда ясный текст. В. С. Люблинский указывал, что в «допечатный период» книга не имела даже привычного теперь титульного листа с обозначением имени ее автора. Из-за этого происходили частые недоразумения, когда сочинение одного автора приписывалось другому или одно и то же произведение упоминалось в каталогах под разными и притом несхожими названиями. Заглавие и само имя автора прочно прикрепились к книге лишь после того, как она сделалась, что называется, полиграфической продукцией [70, с. 97].

Далее, как известно, до наступления Нового времени ни один самый просвещенный автор не мог уберечься от произвола переписчиков. Историки отмечают, что писцы каролингского Возрождения VIII–X веков и собственно Возрождения, начиная с XV века, были озабочены тем, чтобы делать тексты понятными. Поэтому и исправляли по своему разумению все то, что им казалось неясным. Несовершенство тогдашнего способа превращения рукописи в книгу связывало уста и руки писателя, не давало ему возможности отстаивать свой родной текст с непреклонностью Мартина Лютера: «Здесь я стою! И не могу говорить иначе!»

Так, греческий историк Диодор Сицилийский, написавший во времена Юлия Цезаря и Августа краткий очерк всемирной истории, заявлял в конце последней, сороковой книги, что несколько частей его труда были выкрадены у него и пущены в обращение в неверных списках, за которые он слагает с себя (!) личную ответственность [135, с. 95] .

Печатный станок разрешил затянувшийся конфликт между совестью автора и бессовестностью его самочинных интерпретаторов. Гуманнейшая техника книгопечатания позволила писателю освободиться от фатальной заданности ошибки со стороны переписчика. Неизвестные прежде технические средства воспроизведения рукописи для издания, ясность и однозначность типографского шрифта, многотиражность книги избавили автора от принудительного «соавторства» переписчиков и «кондотьеров пера», Повысив гарантию, что его взгляды, стиль, формулировки, Манера письма шире и точнее «дойдут до света». В итоге, как с долей иронии писал В. С. Люблинский, «бурно разгорелись и задымили факелы авторских самолюбий» и скромный грамотей-клирик сменился «по-настоящему гордым творцом» [70, с. 138].

Отныне автор мог проследить путь каждого начертанного им слова до той минуты, когда оно явится на белый свет в листах с печатной машины. Благодаря тому, что пишущий получил возможность самолично проверять текст размножаемого или ранее размноженного произведения, повысилась достоверность информации, а следовательно, возросли ценность содержания книги и авторитет издания.

Этот весьма существенный момент в эволюции книги повлиял, так сказать, на позицию авторов. С развитием книгопечатания им приходилось быть более осмотрительными.

В истории книги зафиксированы случаи, когда некоторые авторы, боясь в «самой малости» обмануть доверие читателей, задерживали печатание своих трудов и в последний момент вносили необходимые поправки. Так, немецкий ученый XVI века Геснер, прозванный «отцом библиографии», при печатании его объемистого труда «Всеобщая библиотека» ухитрился в конце книги вставить уведомление для читателей о том, что один из упомянутых в своде авторов ошибочно назван умершим. Точность и учтивость Геснера в отношении читателей выражались также в том, что он помещал в книге специальные указания, помогавшие быстрее находить нужные сведения, не перелистывая подолгу сотни страниц.

Сложившиеся в период изобретения книгопечатания экономические, исторические и социальные условия создали благоприятную почву для упрочения новых этических взглядов на такой известный предмет, как книга, рукопись, продукт литературного труда. Эстетическое восприятие книги как произведения печатного искусства должно было закономерно дополниться этикой печатного слова, выразившей ряд обязанностей тех, кто участвует в создании такой несравненной духовной ценности, и прежде всего — обязанностей перед читателем. Вот почему и требования максимальной точности печатного текста (в смысле его соответствия как авторской рукописи и корректуре, так и вообще истинным фактам) вошли в свод либо закрепленных письменно, либо принятых по традиции правил и условий, составляющих основу этики печатного слова.

По мере успехов книгопечатания «набирает силу» критика текстов, ставшая новой отраслью гуманитарных наук, целиком построенной на принципах точности (или акрибии, как значится в научной терминологии). И вот что представляется неопровержимым: для большинства умудренных опытом авторов точность слов, формулировок, доказательств, выводов и т. д. — вовсе не мелкая пунктуальность, не литературное крохоборчество, не докучливый формализм (увы, и поныне встречаются подобные взгляды!), а твердое нравственное обязательство перед читателем и долг перед самим собой.

Не всякий читатель заметит, что автор где-то «обремизился», но тот, кто выступает в печати, не может себе позволить нарушать точность.

Поразительно четко это выразил Герцен: «Мне никто не запрещал говорить, что 2*2 = 5, но я против себя не могу этого сказать» [31, с. 379]. Поступаться доказанной истиной — значит, по Герцену, идти «против себя». Здесь и спорить нечего, что точность тем самым возводится в ранг этической нормы, иначе говоря — опять же по Герцену — воспринимается как «осознанный долг» или «естественный образ действия». Такую нравственную установку разделяли многие литераторы и ученые, жившие в одно время с Герценом и позднее.