Читаем Секрет брата Бога онлайн бесплатно

Отец Симон наконец-то нашел ключ.

Собственно, не то чтобы именно нашел — скорее позаимствовал, взял без ведома хозяина и держал столько времени, сколько потребовалось для изготовления копии. Между прочим, это обошлось ох как недешево.

Лишний повод подозревать этого самого Буонарроти.

С какой стати простому ремесленнику, какому-то там живописцу пожаловали комнату с таким затейливым замком в двери? Пресвятой отец чрезмерно мирволит и другим ремесленникам, работающим на строительстве новой ватиканской базилики Святого Петра. Но таких сложных ключей нет ни у кого. Впрочем, мало у кого из них вообще есть ключи.

Действительно, зачем плотникам, каменщикам и прочему сброду запирать свои комнаты? У простолюдина может быть разве что запасная рубаха да овчина для защиты от непогоды, но мало кому из них придет в голову запирать свои «богатства» на ключ.

А вот Буонарроти не такой. Пять лет назад взял да и сбежал из своей жалкой мастерской на пьяцца Рустикуччи — место отнюдь не из тех, где селятся уважающие себя люди, — во Флоренцию. И вернулся, чтобы вновь заняться брошенным делом, лишь после оживленной переписки и личного требования самого папы Юлия II. И папа, вместо того чтобы примерно покарать наглеца, облагодетельствовал его особыми привилегиями.

А ведь Буонарроти, во-первых, известен вовсе не как живописец, а как скульптор.

Во-вторых, этот тип самого дурного нрава. Не он ли когда-то, еще будучи простым учеником, рассорился со своим учителем, знаменитым Гирландайо? Да и теперь не желает ни единого доброго слова сказать о прославленном Рафаэле, главном зодчем всего строительства. И что вовсе неслыханно — вместо того чтобы благоговейно принимать наставления от Его святейшества, он даже не просто возражает, а дерзает кричать и скандалить.

А ведь вспыльчивость Юлия известна всему свету. Наверное, добрая половина обитателей Ватикана сможет в любой момент похвастаться синяками, а то и шрамами от палок, которыми Его святейшество щедро награждает тех, кто ему не угодит. Так почему же он все спускает с рук этому маляру — взять хотя бы тот случай, когда он в буквальном смысле швырял с крыши брёвна в помазанного наместника Бога на земле?

И конечно же нельзя закрывать глаза на то, как верует, а вернее, не верует Буонарроти. Этот человек утверждает, что талантом своим обязан не Всеблагому Господу, а расположению планет на небе в день его рождения, тридцать восемь лет назад. Такие разговоры не подобают доброму христианину, а вот для язычника — в самый раз. К тому же у отца Симона всегда оставалось ощущение, что этот человек знает больше, чем говорит; что он обладает какими-то особыми знаниями, почерпнутыми не из церковного толкования Священного Писания, а из других источников — запретных, приобщение к которым и отвращало его от церкви. Если бы не Юлий, который отводил ему такую важную роль в своих планах, он давно уже познакомился бы с инквизицией.

Все это, взятое вместе и порознь, укрепляло подозрения отца Симона, и в конце концов он решил сделать дубликат ключа.

Он принадлежал к Конгрегации Преподобного собора Святого Петра [1], обеспечивающей практически все бытовые потребности Ватикана, так что никто не заподозрил бы неладного, увидев отца Симона в коридорах верхнего этажа восточного крыла базилики, где были поселены многие из мастеров, занятых на строительстве. Он имел доступ к любым помещениям.

Тем не менее отец Симон приостановился, немного не дойдя до нужной комнаты, и пристально всмотрелся в полумрак длинного коридора, куда почти не проникало яростное солнце римского лета. И лишь удостоверившись, что в этой части коридора никого нет, он вставил ключ в замочную скважину, немного повозился и распахнул дверь.

В первый миг он не увидел ничего необычного. У одной стены небольшой очаг, у другой — кровать. У изножья кровати стоял дубовый сундучок, обитый толстыми полосами меди; туда художник, несомненно, ежемесячно складывал по десять дукатов — грабительскую плату, которую он вытребовал у Его святейшества. Грубо сработанный стул, стол, заваленный кистями, горшками с краской и ступками для растирания пигментов.

А потом он замер, не веря своим глазам. Фигуры, изображавшие…

По спине отца Симона пробежали мурашки. Нет, это попросту не могло быть тем, о чем он подумал.

Не могло.

А если все же могло, то этот человек был в лучшем случае еретиком, в худшем же — демоном. Этот человек, который всегда называл себя лишь по имени — Микеланджело.

Мухаммед Альф аль-Салман и его брат Хассам Мустафа жаждали мести. И не только потому, что этого требовала фамильная честь: искренняя скорбь по убитому отцу превратилась у них в ненависть, тлеющую, словно уголья костра.

Но прежде всего — сабах, мягкая плодородная земля, которую необходимо добавить в сухой и безжизненный песок, чтобы на нем смогли взойти и вырасти посевы. Ради него они приехали сюда на двух старых верблюдах и принялись измельчать почву вокруг большого валуна.

Вдруг острое, как кинжал, лезвие мотыги Хассама наткнулось на что-то куда менее податливое, чем земля, но не столь твердое, как камень. Братья опустились на колени и принялись разгребать землю руками. Вскоре в яме показалось широкое горло глиняного горшка.

Хассам разогнулся и тщетно попытался стряхнуть с бороды пыль еще более пыльной рукой.

— Брат, неужели Аллах решил явить нам свою милость? Вдруг там сокровище? Сам подумай — что еще стали бы закапывать под скалой?

Мухаммед тоже выпрямился и сел на пятки. Как старший, именно он должен был принимать важные решения.

— А если там джинн?

С младенческих лет они вдоволь наслушались сказок о том, как в незапамятные времена герои заключали в кувшины побежденных злых духов. А тем глупцам, кому довелось потом освободить духа из заточения, оставалось потом горько сожалеть о своей опрометчивости.

Хассам перепачканным в земле узловатым пальцем указал на пятно совсем рядом с запечатанной горловиной:

— Посмотри, старший брат, там трещина. Если даже там и сидел джинн, то он давным-давно сбежал.

Мухаммед некоторое время обдумывал его слова. Да, пожалуй, джинна можно не бояться. Кто знает — вдруг и впрямь там сокровища? Поднявшись на ноги, он точным ударом мотыги снес верх горшка.

Обоим сразу стало ясно, что там нет ни джинна, ни сокровищ. В горшке оказались какие-то кожаные свертки. Тринадцать штук. Надежда на богатства исчезла так же быстро, как и вспыхнула. Братья принялись разворачивать свертки и в каждом обнаруживали хрустящие свитки папируса.

— Ничего не могу прочитать, — пожаловался Хассам, разглядывая лист, испещренный потускневшими, еле различимыми письменами.

— Еще бы, — фыркнул Мухаммед. — Ты же не умеешь читать.

— Но эти буквы совсем не похожи на те, которые я видел на рынке. Наверное, язык какой-то другой.

Мухаммед внимательно огляделся, но не увидел ничего, кроме однообразных сгорбленных барханов и растрескавшихся скал.

— Старые, очень старые бумаги.

— А ведь за старые вещи, бывает, дают много денег.

— Такие старые вещи запрещено оставлять у себя.

Оба не раз слышали о том, как такие же простые бедуины, как они сами, находили что-нибудь очень старое, но прежде чем они успевали отыскать подходы к каирским торговцам антиквариатом, находки попросту отбирали.

Хассам усмехнулся во весь рот, где почти не осталось зубов:

— Может, и запрещено, но ведь никто же не узнает.

Не говоря больше ни слова, они принялись совать свитки за пазухи своих необъятных халатов.

Лэнгфорд Рейлли был благодарен своему другу Джейкобу за то, что тот уговорил его купить смокинг для этого случая. Еще из окна такси он оценил обстановку и понял, что даже лучшая пиджачная пара была бы тут неуместна. Все мужчины были в вечерних костюмах, женщины — в платьях от самых знаменитых модельеров. «Диор», «Шанель», «Валентино» и другие, не столь прославленные дома моды были представлены здесь сшитыми специально для этого случая туалетами, каждый из которых, вкупе с сопутствующими драгоценностями, стоил не меньше хорошего коттеджа.

Все присутствовавшие были приглашены на самое важное из событий, какими мог похвастаться почтенный музей в не так давно начавшемся столетии. Лэнгу даже показалось, что он узнал парочку звезд телевидения или кино; имена их он, правда, не мог припомнить (да что там — и не знал никогда).

Ничего не поделаешь, такова жизнь бомонда — его представители приходят и уходят так быстро, что просто нет смысла захламлять память их именами. Стремительный взлет в зенит, неприятности с законом или недостаток политкорректности, реабилитация, портрет на обложке журнала «Пипл», потом отступление на первые полосы бульварных газетенок и в конце концов исчезновение с небосклона, который таким образом освобождался для будущих, никому пока еще не известных знаменитостей. Непродолжительный и полностью предсказуемый путь.

Выбравшись из такси, Лэнг посмотрел по сторонам. Классический фасад старейшего в мире публичного музея лишь смутно намекал понимающим на то, какие бесценные сокровища хранятся внутри. Уже много лет Рейлли обещал себе посвятить их осмотру целый день, а не два-три часа, которые ему порой удавалось выкроить из напряженного графика деловых поездок в Лондон.

Тут его деликатно хлопнули по спине:

— Хватит любоваться, а то как бы нам с тобой не пропустить эту чертову презентацию.

Лэнг обернулся и весело ухмыльнулся:

— Не волнуйся, шампанского и икры тут хватит на весь вечер.

За спиной у него стоял лондонский барристер [2]Джейкоб Аннулевиц — старинный друг и, как раньше говорили, наперсник. И, между прочим, бывший оперативник «Моссада».

Случайно уцелевший во время холокоста, унесшего его родителей, Джейкоб эмигрировал в Израиль, прямо со срочной службы попал в разведывательное управление и тогда же случайно познакомился с Лэнгом — здесь, в Лондоне. О причастности Джейкоба к разведке знали многие его коллеги из других стран, но мало кто был осведомлен о его основной специальности — взрывотехнике. Этот человек, знавший все тонкости своего дела и обладавший непоколебимым хладнокровием, мог и обезвредить тикающую часовую бомбу, и соорудить устройство, которое разнесло бы голову намеченной жертве, не повредив галстук.

Джейкоб улыбнулся в ответ, но скорчил недоверчивую мину:

— Ты это точно знаешь?

Лэнг взял Джейкоба под руку, и они влились в поток гостей музея.

— Во всяком случае, так мне сказал Ион.

Ион.

Сэр Ион Уизерсон-Уилби, предприниматель, инвестор и мультимиллиардер, избегавший Англии и ее грабительских налогов, предпочитал делать состояние в более подходящем для этого климате. Он возглавлял несколько благотворительных фондов. Лэнг был практикующим юристом и помимо этого тоже руководил благотворительным фондом, который спонсировала одна из самых богатых в мире и при этом практически никому не известная корпорация. Благотворительных организаций, способных успешно поддерживать свое существование, было совсем немного, и их главы непременно должны были познакомиться. Так и случилось, и они быстро стали если не друзьями, то по крайней мере хорошими приятелями.

Джейкоб высвободил локоть и оправил свой пояс-камербанд [3].

— Ну, этот парень должен знать. Как-никак, нынче вечером его бенефис. И все-таки что он нам собирается показать?

Лэнг обошел коротышку в смокинге и шотландском килте, который держал под руку женщину, закутанную в пышные и, по-видимому, очень дорогие меха. Из-под мехов сверкало бриллиантовое колье в несколько нитей. Стоило взглянуть на даму, как на память сразу приходила наряженная рождественская елка.

— Что-то из пропавшей библиотеки Наг-Хаммади.

Нетрудно было заметить, что у Джейкоба сразу пропал интерес к происходящему:

— Черт побери! Ты хочешь сказать, что я вырядился как клоун, чтобы посмотреть на то, чего не смогу даже прочитать? И ради этого мне придется целый вечер толкаться с такими же несчастными? Кроме того, я уверен, что они будут как две капли воды похожи на те фотографии, которые я уже видел много раз.

Лэнг остановился у входа и протянул охраннику в форме напечатанное на мелованном картоне приглашение.

— Ты о Свитках Мертвого моря?

— Думаешь, они будут чем-то различаться?

Они вошли под купол Большого двора — самое большое помещение Лондона.

— Свитки Мертвого моря — это клочки пергамента, которые находили в пещерах близ Хирбет-Кумрана с 1947 по 1955 год. Насколько мне известно, часть из них сейчас в Еврейском университете, а часть — в Иорданском музее истории Палестины. И пока политики и ученые разных стран несколько десятков лет выясняли отношения, доступ к рукописям был закрыт для всех.

Джейкоб громко фыркнул:

— Ох уж эти мне ученые! Неужели ты надеешься, что они согласятся поделиться друг с другом своими знаниями? Нет, они будут грызться, как поганые псы за обглоданную кость.

Жизненный опыт Лэнга полностью подтверждал это замечание.

— В общем, библиотека Наг-Хаммади состояла из полутора десятков свитков, завернутых в кожу, и хранилась в глиняном кувшине, который откопали в Египте два араба. Записи были сделаны по-коптски — на египетском языке, но греческими буквами. Неизвестно каким образом, но свитки, датируемые эпохой Коптского Египта — четвертым веком, — отлично сохранились. Арабы принес ли находку домой, и там их мать извела часть рукописей на растопку очага. У этих парней вроде бы были нелады с полицией — что-то связанное с местью за убийство отца; они боялись, что власти отберут эту находку, и сбыли то, что осталось, за бесценок торговцу антиквариатом из Каира.

Джейкоб то потирал руки, то засовывал их в карманы, то складывал за спиной, как это частенько бывает с курильщиками, когда обстоятельства вынуждают их временно отказаться от своего пристрастия. Ну а Лэнг втихомолку радовался тому, что повсюду висели таблички, извещавшие о запрете на курение, и его другу волей-неволей приходилось держать свою вонючую трубку в кармане. В конце концов Джейкоб взял с подноса у проходившего мимо официанта бокал с шампанским:

— И много осталось?

— Ты сейчас увидишь все. А сколько этих бесценных рукописей было в горшке, так никто и не знает.

Джейкоб, удовлетворенный качеством шампанского, облизал губы:

— Но хотя бы выяснили, что в них написано?

— Да. Это списки с оригиналов Евангелий, в том числе и не вошедших в Священное Писание. Например, Евангелие от Иуды. И то, что назвали Тайным евангелием от Иакова — потому что в нем содержатся откровения, которые Иисус втайне от всех сообщал Иакову. Ну и сама книга Иакова, или протоевангелие, в котором имеется много параллелей с Евангелиями от Луки и Матфея.