Читаем Седой онлайн бесплатно

Седой

Иванов протиснулся по узкому проходу плацкартного вагона, глянул на билет и на занятое место. Бабка, сидевшая на аккуратно расправленной постели, виновато улыбнулась: — Ты извини, сынок, я уж сама распорядилась. Тяжело мне наверх-то.

Иванов молча забросил вещмешок на верхнюю полку и сел, отогнув край бабкиной постели. Другой попутчик, рыхлый толстяк в распахнутой, промокшей под мышками рубахе, поймал его взгляд и с готовностью улыбнулся. Этот, видно, был из любителей дорожных разговоров и радовался новому человеку.

— Отслужил? — бодро спросил он.

— Интересно?

Толстяк не ожидал резкого тона, смутился и сказал:

— Ну-ну…

— Там ваши едут, — бабка кивнула на перегородку.

— Кто наши? — не понял Иванов.

— Уволенные. Пьют всю дорогу. Тоже будешь пить?

— Не буду.

Огни за окном качнулись и тотчас пропали. Поезд набирал ход, подрагивая на стыках пути. Бабка, подслеповато щурясь, в упор разглядывала Иванова.

— Не пойму чего-то… Сколько ж тебе, сынок?

— Двадцать.

— Что ж ты седой-то весь?

Иванов поднялся и пошел в тамбур. Курил в тамбуре на крышке мусорного ящика, приставлял ладони к пыльному стеклу, пытаясь разглядеть, что за окном, — там была ночь, темь непроглядная, движение в темноте, — сзади хлопала открытая дверь туалета, он зашел в туалет, бросил окурок, мельком взглянул в зеркало… Оперся о раковину и стал со спокойным удивлением изучать свое лицо — с острыми скулами, провалившимися, как у покойника, щеками, глубокими морщинами по углам рта, лихорадочно блестящими, в болезненной синеве глазами.

Когда он вернулся в свой отсек, соседи спали. Он забрался на верхнюю полку и лег поверх одеяла, закинув руки за голову.

За тонкой перегородкой гуляли дембиля, там звенели стаканы, бренькала расстроенная гитара.

— А я говорю: моешь потолок с мылом и докладываешь! Так и говорю: с мылом и докладываешь…

— Нет, слушай, а у нас…

— Срок, говорю, двадцать минут — время пошло!

— Слушай, а к нам приходит молодой с «поплавком»…

— Ну, ты даешь! Потолок! Ха-ха-ха!

— Ну, слушайте, ребят! С «поплавком», после института приходит молодой…

— А я говорю: ты, салабон зеленый, еще права будешь качать?

— Ха-ха-ха! Потолок с мылом!

Иванов спрыгнул с полки, шагнул в соседний отсек. Четверо распаренных дембилей теснились за столом, ближе к проходу сидели две девчонки-школьницы, румяные от полстакана портвейна, таращили восторженные глаза. Про потолок рассказывал широкоплечий парень с наколкой под закатанным рукавом.

— Слушай сюда! — тихо, сквозь зубы сказал Иванов. — На счет «раз» — глубоко вдохнули. На счет «два» — заткнулись!

— Что ты сказал?

— Ты слышал, что я сказал. Не орал бы на каждом углу, что подонок — может, не заметят!

— Чего это он, с болта сорвался?

— Ребят, подождите, ребят, — суетился очкарик, который все начинал про молодого с «поплавком». — Мы, правда, громко очень.

— Нет, ты слышал — он меня подонком? — парень с наколкой порывался встать.

— Правда, давайте потише, ребята, — тосковал очкарик. — С поезда в комендатуру…

Иванов ждал, пока тот, с наколкой, выберется из-за стола, чтобы свалить его под ноги остальным. Очень мешали девчонки, краем глаза он видел их перепуганные лица.

— Все нормально, земляк, мы тихо, — очкарик, плеща через край, торопливо налил стакан и протянул Иванову.

Тот схватил было, чтобы плеснуть в лицо. Поставил на стол, вернулся к себе и лег, отвернувшись к стене. За перегородкой бубнили вполголоса:

— Чего он взъерепенился? Бешеный, что ли?

— Пойдем, Таня.

— Куда вы, девчонки. Рано еще.

— Нет, мы пойдем, спасибо.

— Весь кайф сломал.

— Чего ты меня держал-то? Вломили бы, и затих.

— Да ну его. Ты глаза у него видел? Точно — сдвинутый…

Иванов ворочался, сбивая одеяло, маялся, плавал в горячем, душном воздухе. Не выдержал, снова достал мятую пачку «Астры», пошел курить. В тамбуре стояли дембиля — все четверо. Они разом обернулись, замерли, ожидая, видимо, что он отступит или начнет объясняться, но Иванов молча протиснулся к окну, закурил, глядя в пыльное стекло на четверых за спиной. Те перешептывались сзади, очкарик отчаянно махал рукой: бросьте, не связывайтесь.

— Эй, земляк, — окликнул широкоплечий.

Иванов резко обернулся, уперся ему в глаза холодным тяжелым взглядом. На мгновение возникла пауза, немая сцена — одно слово, и началась бы драка.

— Ладно, живи пока, — буркнул широкоплечий, бросил сигарету и ушел в вагон. Следом двинулись остальные.

Иванов рванул вниз окно, подставил лицо под холодный, плотный ветер.

И снова он лежал, уткнувшись в подушку, обхватив голову руками. Вагон раскачивался, будто шагал по насыпи…

…шаги приближались, кто-то поскребся в дверь.

— Кто там? — радостно пропела мать. Быстро глянула в зеркало, оправила новое нарядное платье.

— Это я — страшный волк!

Олежка, пухлощекий мальчишка с маленькой седой прядкой в чубе, испуганно уставился на дверь.

— Я иду-у! Я пришел! — дверь распахнулась, мужик в картонной волчьей маске зарычал и двинулся на Олежку, протягивая руки со скрюченными пальцами.

Олежка, онемевший от ужаса, прижался спиной к стене.

Алла, старшая сестра, оттолкнула мужика, заслоняя спиной брата.

— Ну, хватит, хватит… — с нерешительной улыбкой сказала мать.

Мужик глухо захохотал под маской:

— Здоровый пацан — волка боится! Пускай мужиком растет! У-у! — он снова выставил руки. Олежка зажмурился, отчаянно отбиваясь от волчьих лап…

…проводница последний раз тряхнула его за плечо:

— Дома доспишь, солдат!

В проходе уже стояли с чемоданами, за окном в сером утреннем свете плыли дома.

Иванов вышел на перрон и в толпе двинулся к вокзалу, уступая дорогу носильщикам с грохочущими железными тележками.

Он наугад шагал по арбатским переулкам, еще не проснувшимся, серым, малолюдным. У подъездов, двумя колесами на тротуаре, стояли вереницы машин. Шумно дыша, пробежал жилистый старик в красных спортивных трусах и кепке с длинным козырьком.

Иванов долго звонил в дверь в старом темном подъезде с крутыми пролетами. Наконец в квартире послышались легкие шаги.

— Кто там?

— Свои.

Дверь чуть приоткрылась на цепочке, Алла стояла босиком, придерживая на груди халат.

— Не узнаешь, что ли?

— Олежка! Ты?

— Войти можно?

— Вернулся! — Алла открыла дверь, обхватила его за шею. — Что ж ты телеграмму не дал?

— Не успел, — Иванов безучастно смотрел ей за спину.

— Позвонил бы хоть с вокзала… — Алла отстранилась, быстро жадно разглядывая брата. — Постой, да ты седой совсем!

— Не совсем. Чуть-чуть.

— Олежка! Господи, как я рада! Ну что ты неживой какой-то! Я думала, вы толпой нагрянете, с песнями… Да ну тебя! Как с похорон. Ты никогда радоваться не умел, улыбки не выдавишь… Ладно, ты мойся, а я пока соображу чего-нибудь.

Она пустила воду в ванной. Иванов бросил вещмешок в угол, повесил китель рядом с куртками сестры, заглянул в огромную — в два окна — кухню.

— Снимаешь?

— Нет. Это моя квартира.

— Быстро дали. От «Интуриста»?

— Ага. От «Интуриста».

— Замуж не вышла еще?

— Куда торопиться? Первый раз в своем доме живу, — Алла появилась из комнаты, сладко, хищно потянулась. — Мой дом! Никого не хочу! Одна буду жить!

В ванной во всю высоту двери было вмонтировано зеркало. И снова, как в поезде — лицо, Иванов со спокойным удивлением разглядывал свое тело, скелет, обтянутый темной стариковской кожей. На костях, кажется, не осталось мускулов, кисти рук были непомерно широки…

…— Были б кости целы, а мясо нарастет, — сказал врач. — Одевайся, — он отошел к столу. — Через десять лет будешь бегать трусцой, чтобы спасти талию. Больше ешь, не переохлаждайся… — он стал заполнять историю болезни.

Иванов медленно натягивал больничную пижаму.

— И не вини себя, — сказал врач, не отрываясь от работы. — Ты не господь бог… Остался жив — надо жить. На все сто, понял?..

— Ты не утонул там?

Иванов с трудом разомкнул глаза — он лежал в ванне, по горло в густой искрящейся пене — хрипло ответил:

— Нет.

— Давай активнее. Мне через час на работу.

Когда Иванов на ватных ногах вышел из ванной, Алла была уже в узком черном платье, черных туфельках на остром каблуке, подкрашенная и неуловимо изменившаяся, не похожая на себя утреннюю — что-то кукольное появилось в лице.

— В коленках не жмет? — насмешливо спросила она, указывая на просторные армейские трусы. — Мужского белья, извини, не держу, так что походишь пока в этих «бермудах». Вот джинсы — мы, кажется, одного размера. Футболка. Куртку любую возьмешь…

Иванов вяло ел на кухне, Алла сидела напротив, подперев щеку маленьким кулаком.

— Почему ты седой, братик?

— Так получилось.

— Ты всегда был предельно внятен: да, нет, не твое дело… Поедешь в Калугу?

— Завтра с утра. Надо получить паспорт.

— К матери… зайдешь?..

— У меня нет матери. И не было.

Алла помолчала.

— Я только раз вырвалась… Прибрала немного. Надо еще памятник заказывать, землю для цветов…

— Слушай, — резко сказал Иванов. — Мне наплевать, что там происходит! Мне безразлична эта женщина, понимаешь? Пока жива была, а теперь — тем более!

— Я думала, ты изменишься в армии… — грустно сказала Алла, — Ладно, мне пора. Будешь выходить — не забудь ключ, — она пошла к двери. — Вечером позову ребят.

— Не надо никого.

— Да ну тебя к черту, в самом деле! Можешь сидеть в углу. А у меня праздник — брат из армии вернулся!

Оставшись один, Иванов прошел в комнату, сел в угол дивана, защищенный стенами этого старого дома от чужих взглядов, от всего мира…

…но тут же приоткрылась скрипучая дверь.

— Зря прячешься, Петух! — глумливо ухмыляясь, сказал Малек.

Олега, круглолицый пятиклассник с широкой седой прядью в шевелюре, вздрогнул в своем укрытии у черного хода под лестницей, затравленно оглянулся.

— Все равно в спальню вернешься. Там получишь! — Малек радостно оскалил острые крысиные зубки и исчез.

Тут же дверь снова распахнулась, появились десятиклассники с сигаретами.

— Делай ноги, Петух!

Олега покорно встал…

Иванов надел армейские ботинки, нелепые под модными вареными джинсами, и вышел из дома.

Машин у подъездов стало меньше, зато переулки были многолюдны. Два года изо дня в день в казарме Иванов видел одни и те же лица, и теперь неприкаянно ощущал себя в разношерстной толпе не знающих и почти не замечающих друг друга прохожих. К дому с огромными — во всю ширину фасада — окнами бесшумно подъехал плоский черный ЗИЛ, из него вышел генерал, Иванов остановился и автоматически отдал честь. Тотчас отдернул руку от виска. Генерал прошел мимо, едва взглянув на него.

Иванов ехал в метро, сдавленный чьими-то спинами, плечами, локтями, потом шел по улице, глядя на номера домов. Нашел нужный, постоял, ощущая бешено бьющееся сердце, и обреченно шагнул в подъезд.

— Молодой человек, вы к кому? — остановила его вахтерша, подняв голову от книги.

— Я?.. — Иванов вздрогнул, будто от окрика, — Я… к Завьяловым…

— Они вас ждут? — вахтерша подозрительно оглядела его.

— Я… от сына…

— С Сашей служил? — вахтерша закрыла рот ладонью и покачала головой. — Дома они… Шестой этаж…

На шестом этаже Иванов подошел к квартире. Поднял руку к звонку и тотчас опустил, переводя дыхание. Прислушался к тишине за дверью, оглянулся на соседние двери. Оперся рукой на стену, положив палец на кнопку звонка… Внезапно загудел, проваливаясь, лифт, и Иванов метнулся вниз по лестнице, пробежал мимо вахтерши и быстро пошел по тротуару, налетая на людей и не замечая их, перебегая впадающие в проспект улочки. Вошел в квартиру сестры и торопливо захлопнул дверь, будто спасаясь от погони. Сел у стола, опустив плечи.

Зазвонил телефон, Иванов схватил трубку:

— Слушаю, рядовой Иванов!

Алла рассмеялась:

— Товарищ рядовой! Приказываю заступить в наряд на кухню, сварить картошку! Картошка под раковиной. Как поняли? — В трубке слышался многоголосый смех.

Иванов сел на кухне, подвинув к себе ящик с картошкой и мусорное ведро. Из-под ножа быстро побежала ленточка картофельной шелухи…

А дальше?

— Снова звезды. Планеты. Галактики.

— А дальше? Не может же быть — без конца…

— Понимаешь, бесконечность — это ведь не обязательно прямая. — Александр подхватил из-под ножа Иванова картофельную ленточку, свернул ее грязными, распухшими пальцами в ленту Мебиуса. — Вот, смотри: модель Вселенной. Замкнутое пространство…

Они сидели вдвоем посреди овощного цеха на кухне, под одинокой желтой лампочкой, рядом с цинковым ящиком с мерзлой картошкой, склонившись голова к голове над горой грязной шелухи, в хэбэшках с закатанными рукавами.

— А ты веришь в свою смерть? Так, чтобы без следа, будто никогда и не был?

Александр задумчиво пожал плечами, бросил картофелину в кастрюлю с водой, взял новую.

— Есть книга, воспоминания людей, которых вернули из клинической смерти. Разные люди, разные веры, а воспоминание одно: черный тоннель, свет в конце тоннеля, яркий, неземной, и встречают те, кто умер до тебя…

— Значит, есть что-то — там?

— Я думаю, бесконечная загробная жизнь — это последнее мгновение умирающего мозга, — медленно сказал Александр. — А может быть, смерть — это переход в четырехмерное пространство, где четвертое измерение — время. Мы ведь не живем во времени, оно для нас существует только этим мгновением, а потом становится прошлым, куда мы вернуться не можем…

В коридоре залился звонок. Из-за двери слышались приглушенные голоса, тихий смех. Иванов щелкнул замком, неожиданно грянуло «Прощание славянки», и в коридор ввалилась веселая компания. Алла бросилась ему на шею.

— Белка, отставить! — скомандовал веснушчатый плотный парень с магнитофоном на плече. Он выключил марш. — Отделение — стройсь!

Они выстроились перед Ивановым — трое ребят и трое девиц.

— Смех в строю! Распустились, сено-солома, губа по вас плачет! Смирно! — парень повернулся к Иванову, удивленно оглянулся по сторонам, приоткрыл дверь в ванную и заглянул туда.

— Ты что потерял?

— Не вижу виновника торжества!

— Да вот, перед тобой!

— Не вижу!

— Чего не видишь?

— Не вижу сверкающих эполет!

Алла набросила китель на плечи брату.

— Другое дело, — веснушчатый прокашлялся в кулак и торжественно начал. — Рядовой Петухов!

— Моя фамилия — Иванов.

— Извини, — тот вопросительно оглянулся на Аллу. — Мне казалось, у тебя родной брат.

— Родной… Просто фамилии разные.

— Так. Ничего не понимаю, но тем не менее. Рядовой Иванов, поздравляю вас с благополучным прибытием из доблестных рядов Советской Армии! Ура! — он врубил марш, ребята взяли бутылки шампанского «на караул», вразнобой захлопали пробки, Алла уже бежала с фужерами, пена лилась на пол, Иванов пожимал руки: веснушчатый — Владик, Ирина, Ольга, Толик, Леша. Все расселись в комнате за журнальным столиком, ребята доставали из сумок спиртное, девчонки принесли с кухни закуску.

После бурного начала с «Прощанием славянки» возникла неловкая пауза.

— Как служба? — спросил Владик.

Иванов враждебно посмотрел на него.

— По-разному, — наконец, ответил он. — А ты не служил?

— Не имел чести, — засмеялся тот.

Последней села Алла, подняла фужер:

— Ну… за единственного присутствующего здесь мужчину! — она подмигнула брату.

— Позвольте! — возмущенно закричал Владик, — Протестую и готов доказать!