Читаем Schwarz, rot, golden (СИ) онлайн бесплатно

Schwarz,rot,golden

Автор(ы):     Zwennja Фэндом:             Ориджинал Рейтинг: NC-17 Комментарии:

Классическая полуяойная история, принесенная в жертву собственным персонажам. Персонажи вымышленные, географические наименования и исторические реалии – подлинные. Отправная точка повествования – одна из федеральных тюрем Нью-Йорка середины 90- х годов XXвека.

Саммари: Травматическая связь никогда не будет иметь ничего общего с любовью.

Бета-ридинг: Dasha_Vu, DerSchatten (Achenne) Жанр: Тюремный роман, angst, slash, bara Варнинги: non-con, аморалка, графическое насилие Дисклеймер: Все моё. Никому не отдам :)

Благодарности: Обеим бетам, автору идеи Skolda, первому читателю Sandy van Hiden, Хиршбигелю с Кавани, драгоценным прототипам Размещение: Предупредите, потешьте аффтарское самолюбие.

Страшная вещь, когда эстетика преобладает над этикой...

mbtill

Das Wort “sein” bedeutet im Deutschen beides – Dasein und Ihmgeh"oren.

F.Kafka

ПРОЛОГ

So I memorize the words to the porno movies It’s the only thing I want to believe

I memorize the words to the porno movies

This is the new religion to me I never believed the devil was real

But God couldn’t make someone filthy as you...

Marilyn Manson “Slutgarden”

Всем на пол и руки за голову!!! Ну-ка, живо-живо-живо! – Джек врывается в сонный магазинчик, выставив перед собой пистолет: платиновые волосы растрепаны и лезут в глаза, на скулах, как всегда в минуты сильного волнения, проступают алые пятна. Угрожающее черное дуло похоже на молчаливую смерть. За Джеком, на подхвате – Райнхолд и Свен. Оружие в руках – тяжелое и горячее. Снаружи – жаркая летняя ночь. Бьется в тонкие оконные стекла тысячей хищных

мохнатых лап, вот-вот выдавит их и обжигающей волной хлынет внутрь, подобная липкому раскаленному мазуту. И затопит, и залепит собою легкие, уши и глаза, не оставив даже намека на надежду о рассвете.

Мы никому ничего не сделаем, если не будете рыпаться! Нам нужны только деньги! – тень растерянности маячит под маской угрозы, едва заметная, но очень опасная, как острые камни-клыки под неспокойной серой водой. Опасная не яростью своей, а отчаянной поспешностью.

А их всего-то двое. Девка лет восемнадцати – огромные серьги, дешевая юбка из красной кожи, ярко накрашенные глаза, – да дремлющий за прилавком старикашка.

Не проблема.

Давай, дедуль, выгребай кассу, быстро, – пистолет у виска, трясущиеся от страха морщинистые старческие руки. Ощущение власти и абсолютной безнаказанности за содеянное. Ненадолго, но насколько же сладко – как наркотик. Это чувство душит, застилает сознание дымной пеленой. У нас это получилось!

ПОЛУЧИЛОСЬ!!!

Глубокая коварная темнота за тонкими стеклами. Она лишь злорадно ухмыляется минутному торжеству маленьких людей. И она молчит. Пока.

Но дыхание ее слышно в грохоте опрокидываемых полок, в полусумасшедшем взгляде и задавленных всхлипах девицы, забившейся под прилавок, у которой косметика расползлась по лицу, превратив его в уродливую и пугающую маску.

«Рано радуешься, щенок...»

...и в стуке распахивающейся внезапно двери в соседнюю комнату. На пороге – силуэт статного мужчины в джинсовой куртке.

Черт. Черт, черт!!! Почему туда никто не догадался заглянуть?

– Что здесь происходит? Я сейчас вызову поли...

Череда выстрелов – оглушительно громких во внезапно наступившей тишине. Джеки. Весь дрожит, пистолет падает из его руки. Он удивленно смотрит на медленно сползающего по стенке мужчину, словно бы спрашивая: что я наделал?

Считанные секунды.

Старик бросает деньги на пол, кажется, он кидается к мужчине, забыв или уже не видя тройку грабителей. Как будто тому можно еще чем-то помочь. Бесполезно. Сердце останавливается. Сердце. Райнхолду кажется, что он чувствует его затихающее биение. В своей собственной груди, в кончиках пальцев, всем телом.

Страшные остановившиеся глаза смотрят прямо в душу, прожигая ее насквозь, словно сигарета – лист бумаги. Они уже не человеческие, а мертвые, трупные, и

от этого Райнхолду делается невыносимо страшно. По стенке стекает кровь. Такие ярко-красные полосы на абсолютно белой стене.

Кажется, что они светятся.

Райнхолд не видит себя – только ярко-красные полосы на стене. С улицы доносится вой сирен, тоскливый и жуткий, как у умирающих от жажды животных в безводной пустыне.

(Кто здесь, почему?!)

Он перемахивает через прилавок и видит ту самую девчонку, сжавшуюся в комок на полу, лицо у нее заревано, щеки белые как полотно... и она сжимает в руках телефонную трубку.

(Значит, успела...)

В ярости он направляет на нее ствол, кажется, даже кричит что-то, что-то грязное, мерзкое, похабное, а она хочет закрыться руками – нет ничего глупее, детка... кричит «НЕ НАДО!!», нет, не кричит – шепчет, он читает по ее губам.

Красные полосы. (Нет! Не могу...)

...выстрел. Телефонная розетка разлетается на мелкие части.

Поздно, поздно... Ночь уже здесь. Ей надоело ждать, и она, наконец, вступила в свои законные права. Дверь на улицу открыта, маленький магазинчик заполоняет полиция. Ночь вползает, – черная, как нефть, – а мертвенно-синие и кроваво- алые сполохи сирен переливаются радужными нефтяными пятнами.

Райнхолд задыхается от отчаяния и боли.

Девочка все еще смотрит ему в глаза, и он понимает, что это никакая не незнакомка, а сестра, вернувшаяся из Америки в их домик на берегу Рейна, и за его любовь она хочет отплатить вот так... натравив на него ночь.

Грязная стерва, сучка. Проклятущая сучка.

Вой автомобильных сирен заполняет все кругом, такой-громкий-такой- беспощадный, красно-синий, он буравит сознание, пронзает насквозь, как отравленной иглой, под самое сердце... бииип-бииип-бииип... бииип-бииип- бииип...

Бииип-бииип-бииип – хрипло надрывалась буравящая сознание сирена подъема. Шесть утра. Райнхолд открыл глаза и сразу же сел на койке. Мерзлое, как будто предсмертное напряжение все не отпускало его, и капли холодного пота, противно щекоча, сползали по вискам. Волны адреналина обжигали кровь и стремительно таяли, подобно тому как тают облака в небе в слишком солнечный день. Страх

нехотя уходил, уползал в глубину его существа, оставляя в сознании блестящий склизкий след. Он уходил не навсегда – всего лишь до следующего кошмара.

Когда же это ограбление перестанет преследовать его по ночам? Рен сжал в руках одеяло так, что костяшки пальцев побелели. Разуму все еще не верилось, что окружающее – реально. Тусклая тень недавнего сна вонючей мерзостью расползалась по мыслям.

Плохо. Очень плохо.

Но он был рад проснуться. Все равно где. Главное – почувствовать, что через решетку в камеру проникает равнодушный серый свет дневных ламп, что одеяло в руках – грубое и колючее, койка – жесткая, а пол под ногами – холодный. Нет жидкой расплавленной темноты, захлестывающей с головой, нет светящихся кровавых полос на белой стене.

Есть – осенний холодок, пробирающийся под одежду. Зябкая сырость, наверняка царящая сейчас на улице. Есть – жизнь после смертоносного ужаса.

Райнхолд глянул в маленькое, с отбитым краем зеркало, висящее напротив кровати на стене. Из блестящего стекла на него смотрел заспанный молодой человек с серыми глазами, полными губами и густыми черными волосами, растрепанными, как всегда по утрам.

Да. И в этой жизни есть он. Пока что только заключенный.

Нонеисповедимы пути судеб наших, и да пребудет искупление с теми, кто раскается...

Наступало утро понедельника десятого октября девяносто четвертого года. Райнхолд внезапно вспомнил, что ровно три дня назад ему должно было исполниться двадцать восемь лет. Три дня назад он, оказывается, стал на целый год старше, чем раньше, а вспомнил об этом только сейчас. Да и стоил ли этот день того, чтобы вообще его вспоминать, спросил он себя. Ответа не было.

Сверлящее мозг гудение наконец смолкло, сменившись шумом многих просыпающихся людей. Заскрипели койки, потекла вода в кранах, кто-то выматерился грязно, кто-то с грохотом уронил что-то жестяное на бетонный пол...

День в тюрьме начался.

Эпизод первый

schwarz

1

I wanna fuck you like a foreign film And there's no subtitles to get you through this

And I'm a country you don't ever ever ever ever ever

Wannavisit again

Marilyn Manson "I Want to Kill You Like They Do In the Movies"

[под черной обложкой]

«Вообще, если бы когда я был десятилетним мальчишкой, мне такое сказали, я бы, скорее всего, покрутил пальцем у виска. Ну, по крайней мере, ни за что бы не поверил, что в двадцать восемь лет я окажусь на другом континенте. И буду сидеть за решеткой. Слишком уж это похоже на американские приключенческие киношки. В детстве я с удовольствием такие смотрел. Про гангстеров. Про ограбления банков. Про всяких там мафиози.

Потом пересказывал друзьям.

Но самому стать участником какой-нибудь такой бандитской заварушки. Вообще немыслимо. Однако судьба прихотлива. Никто не знает, куда она тебя в итоге заведет.

Эта наша колония носит гордое имя какого-то американского ветерана тюремной службы. А может быть, святого. Кто их здесь разберет. Здесь стараются не произносить ее названия вслух. Такое неписаное правило. Что-то вроде суеверия. Не буди лихо. Говорят: большая хата. Или – наш долбаный колледж.

Последнее время я замечаю, что это место отнимает у меня воспоминания. Нет. Вообще отнимает у меня меня самого. Иногда мне кажется, что я схожу с ума.

Хотя я и не знаю, как сходят с ума. Просто все это, которое происходит, становится такой единственной реальностью. Ну как будто раньше меня вообще не существовало. Очень страшно.

Папа говорил когда-то. Если страшно, надо думать о том, что не страшно. Тогда страх уйдет. Поэтому я буду писать. О прошлом. Которое у меня все-таки есть. Единственное, что у меня здесь есть. Пока еще.

Главное, вспоминать подробности. Звуки. Запахи. Фразы. Ну все подряд. И ни слова о настоящем, постараюсь. Может быть, тогда удастся поверить. Что жизнь здесь, это просто такой сон. А потом я проснусь.

И все будет по-прежнему.

Меня зовут Райнхолд Тальбах. Я родился в Германии. Шестого октября шестьдесят шестого года. Здесь меня называют Джерман. По-английски это значит «немец».

Получается так глупо. Как какая-то тюремная анкета. Я же хотел написать другое. О чем только? Наверное, о детстве. Пускай будет о детстве. Я его провел в прирейнском городишке. В Боппарде. Боппард – очень маленький городок. Его трудно найти даже на самых подробных картах Пфальца, нашей федеральной земли. Гордые столичные жители иногда называют его «деревенькой». Этак

пренебрежительно. Но я был вполне доволен своей жизнью в такой деревеньке. Да и не знал никакой другой.

Летом. Летом мы наперегонки гоняли на великах по обочинам пригородных шоссе. Мимо кукурузных полей. И таких белых одноэтажных домиков. С красными черепичными крышами. Там было много-много таких опрятных домиков. Ну совсем как игрушечные фигурки из конструктора.

Свист пахнущего солнцем ветра. Запах подогретой им земли.

По утрам. Когда я шел в школу, с полей поднимался туман. Он был густой-густой, и белый, как молоко. В нем – тени темно-зеленых травинок. Почти черных.

Крупная роса на каждом листочке. Как слезинки. Или драгоценные камушки. Потому что они переливались в солнечном свете. Всеми цветами радуги. Потом свет делался все жарче. Горячее. Пока не растворял в себе окончательно последние клочки мглы. Белесой и призрачной.

Мне всегда нравилось на это смотреть. Что-то такое таинственное. Непередаваемо волшебное.

Лет в девять по дороге в школу я сочинил себе сказку про этот туман. После того, как на уроке религии нам рассказали про изгнание Адама и Евы из рая. А мне сразу же стало их очень жалко. Ну вот их наказали за грех. А он потом сделался смыслом существования всех людей. Получается, что все хорошее в мире началось с наказания за грех. Детство. Любовь родителей. Любовь к родителям. Но наказание-то обрекало их страдать. И их потомков. А откуда тогда берется то, что люди называют счастьем? И как вообще наказание может сделать человека счастливым?

И вот моя сказка была о том, что Бог после изгнания сжалился над первыми людьми. Он собрал звезды с неба Эдемского сада. И спрятал их у каждого человека в душе. И укрыл густым холодным туманом. Эти звезды из Эдемского сада и есть счастье. И однажды появляется яркий солнечный свет. Туман тает, и человек делается счастливым. Как Адам и Ева были счастливы когда-то в раю.

Я любил вспоминать эту историю. Когда мне бывало трудно. Ну или когда я не мог разобраться в своих страхах и ощущениях. А поделится было не с кем. Это ведь так часто случается в молодости. Каждый раз я повторял себе, что надо только подождать, пока появится Жаркий Солнечный Свет. И тогда все станет хорошо.

Только вот каким будет этот свет. Ведь все, что согревает, может и обжечь. Или вовсе сжечь. Вот в аду, там же тоже огонь. Наверное, он тоже может кого-то обогреть. Да. Дети иногда до крайности забавно переиначивают для себя библейские истории. Сейчас я думаю, что им еще просто незнаком цинизм взрослых. Он появляется, когда живую душу хорошенько протащат по серому асфальту жизни. Пооставляв на ней царапин и синяков.

Иногда мне искренне жаль, что я не мог бы на всю жизнь остаться ребенком.

Ладно, я ведь не об этом хотел написать. Что толку ото всех этих рассуждений. Так вот, о детстве.

До семьдесят восьмого года я жил беззаботно. Я тогда и не думал, что этот год окажется для меня таким роковым. В двенадцать лет я оказался в большом и страшном для меня городе. Под названием Нью-Йорк.

Почему это случилось, я напишу как-нибудь потом. Не хочу сегодня об этом вспоминать.

Нью-Йорк. Огромный дымный Город. Со скоростными магистралями и несущимися вдаль поездами. И с пронизывающими небо иглами небоскребов. Непредставимыми. Почти что нереальными. Странный. Он был пугающий и одновременно с тем жутко притягательный, особенно для меня тогда. Когда мне еще не за что было его ненавидеть.