Читаем Счастье жить онлайн бесплатно

Когда зазвонил телефон, Иветта красила ресницы, приоткрыв рот и сосредоточенно вглядываясь в зеркало. Она вздрогнула от резкого звука, мазнула тушью по веку, поморщилась и схватила трубку.

— Алло-о, — протянула девушка, не скрывая недовольства. Наверняка это мама — у нее удивительный талант звонить не вовремя.

— Ивушка, это ты? Здравствуй, Ивушка! Я так рад тебя слышать!..

Иветта медленно положила трубку, посмотрела на нее стеклянными глазами, потом выдернула телефон из розетки, села на пол и закрыла руками лицо. Она не знала, что делать дальше.

Либо у нее начались галлюцинации, либо ей позвонил Саша. Саша, который погиб семь лет назад.

Это он, единственный во всем мире, называл ее Ивушкой.

Иветте ласковое древесное имя поразительно не шло. Она была порывистой, резкой в движениях и мимике, подвижной, со школы к ней приклеилась странная кличка — Ви. Откуда появилось звучное словечко, никто не помнил, но Иветте представлялось, что Ви — начало имени ее любимой актрисы, самой обаятельной женщины в мире, Вивьен Ли. Поэтому Иветта мирилась с сокращением. В глубине души она любила, когда ее называли полным именем, а на Вету или Иву и вовсе демонстративно не откликалась.

Мама Иветты придавала именам большое значение — вероятно, потому, что ее звали Машей. В садик с ней ходили еще три Маши, в классе Маш было уже шесть. Мама Иветты стала актрисой не столько по зову души, сколько в попытках утолить страстную жажду внимания, причем внимания именно к ней, уникальной и неповторимой. Она взяла псевдонимом звучное имя Лилия, но псевдоним не помог подняться дальше вторых ролей. У Маши-Лилии не было большого таланта или больших связей, необходимых для того, чтобы стать леди Макбет или Джульеттой. Все нереализованные амбиции Лилия решила воплотить в дочери, назвала девочку Иветтой и с детства внушала ей необходимость быть лучше всех, быть известной, быть в центре внимания. Маленькой Иветте и самой нравилось читать стихи для гостей, выходить на сцену во время утренников в саду и учиться на одни пятерки — поэтому долгое время Лилия чувствовала себя счастливейшей матерью в мире. Она хранила все рисунки Иветты, часами хвасталась знакомым успехами дочери и впервые обрела душевный покой, можно даже сказать, расцвела. Это цветение не осталось незамеченным — когда Иветте было одиннадцать, Лилия развелась с ее отцом и вышла замуж за режиссера из своего же театра. Иветту она в новую жизнь не взяла — у режиссера была двухкомнатная квартира, а Лилия через полгода собиралась родить ему ребенка.

Лилия искренне собиралась любить дочь на расстоянии, тем более что ее сводный брат рос мальчиком болезненным и ярких способностей не проявлял — Лилия нуждалась в достижениях Иветты, чтобы по-прежнему собой гордиться. Но Иветта приносила матери одни разочарования. В двенадцать бросила все кружки, в которых раньше с успехом занималась, в тринадцать забросила учебу, в четырнадцать сбежала из дома, чтобы путешествовать автостопом (доехала, правда, до первого отделения милиции), а в пятнадцать после очередного «разговора по душам» назвала мать бездарной показушницей с дешевыми понтами и категорически отказалась с ней общаться. Взбалмошная Лилия, жаждущая ежеминутного восхищения и поклонения, казалась дочери унизительно мелкой и суетливо-глупой. Иветта пообещала, что никогда не станет похожей на мать — не будет так заискивать, стараясь добиться внимания, не позволит себе выглядеть посмешищем, беспрестанно доказывая, что она лучшая.

Помирились они, когда Иветте исполнилось девятнадцать. Влюбленная Иветта глядела на мир сквозь розовые очки и поддалась на уговоры кого-то из родни пожалеть маму. Саша тоже считал, что с матерью Иветта поступает нехорошо.

— Ивушка, так нельзя. Это твоя мама, самый близкий в мире человек.

— Ты — самый близкий в мире человек, — смеялась Иветта, порывисто обнимая любимого, — а она просто эгоистка, которая умеет любить только себя. Я ей была нужна, чтобы хвастаться перед знакомыми: «Ах, моя дочь такая одаренная!» — сама по себе я была ей не интересна.

— Ивушка, ты преувеличиваешь.

— Ничуть. Я ее знаю от и до. Когда она ставила меня на табуретку и просила прочитать для гостей «Пришла весна, бегут ручьи» или «Поет зима, аукает», у нее на лбу проступал текст: «Смотрите, какая я крутая мать, — и завидуйте!»

— Хорошо, пусть так. Но ничего плохого она не делала.

— Как это не делала? Она сбежала к своему режиссеру, бросила меня.

— Ивушка, но не могла же она жить с нелюбимым мужчиной — подумай сама. А насчет бросить — я думаю, она хотела как лучше. Ты же говорила, что там маленькая квартирка, родился младенец, а у твоих папы и бабушки все-таки просторнее и в школу ближе.

— Бабушка умерла, папа начал пить — если бы она осталась с нами, папа не начал пить бы. Не говори мне про нее. Хорошая мать так не поступила бы!

Но постепенно уговоры родни и Сашины ласковые слова запали Иветте в душу, и она простила мать. Регулярно бывала у Лилии, пила с ней чай, привозила в подарок косметику или безделушки — но видела, что Лилия в ней разочаровалась. Иветта не сделала карьеру, не вышла замуж за миллионера, не стала гениальным художником или поэтом — короче, превратилась в самую обыкновенную девушку, даже не красавицу.

Насчет внешности Иветты многие не согласились бы с ее требовательной матерью. В классе она считалась самой красивой девочкой, да и потом кавалеров у нее хватало. Просто Лилия ориентировалась на идеалы то ли советских фильмов, то ли оперы, и категорически отказывала в привлекательности угловатой дочери, похожей на мальчишку. Лилия, кажется, даже не заметила, что в моду вошли высокие и худые девушки, стиль унисекс, короткие стрижки и спорт. А Иветта, по мнению матери, еще и одевалась совершенно безобразно — носила милитари, любила тяжелые высокие ботинки на шнурках, брюки с многочисленными карманами и водолазки. Не любила украшений, кроме массивных часов (подарок Саши), отказывалась отрастить волосы хотя бы до плеч, редко красилась и вдобавок проколола пупок. Живот у Иветты был втянутый, как у гончей собаки, загорелый и подкачанный — не зря она регулярно бегала в спортзал и солярий. В общем, ни красивую женщину, соответствующую представлениям Лилии, ни деревенскую Ивушку она совершенно не напоминала. Вдобавок курила крепкие сигареты, правда, ради Саши бросила — он терпеть не мог дым и курящих женщин.

Иветта познакомилась с Сашей на улице. Точнее, на площади. Еще точнее, на каком-то митинге. В общем, Иветта шла в родной универ и увидела большую толпу народа, размахивающую флагами. Политикой девушка совершенно не интересовалась, считала, что ею нужно или заниматься двадцать четыре часа в сутки, или не заниматься совсем. Ее взгляд остановился на спортивном молодом парне, что-то выкрикивающем в мегафон. Иветте не хотелось идти на лекцию по концепции современного естествознания, и она влилась в толпу. Понравившийся ей мальчик (вблизи он показался совсем юным) вскоре передал мегафон кому-то из коллег и спустился с трибуны. Иветта пробралась ближе и легонько потянула его за рукав.

— Простите, а что это за мероприятие?

— Это не мероприятие, это акция протеста против…

Против чего, Иветта не услышала — сзади зашикали. А парень внимательно осмотрел ее и тем же путем потягивания за рукав отвел в сторонку.

— Ты из какой партии? — спросил он.

— Ни из какой, — пожала она плечами. — Я просто проходила мимо.

— И тебя заинтересовало, о чем говорят?

Иветта любила смущать мужчин, произносить то, что не положено, намекать на то, что нужно, а о прочем давать им догадываться самостоятельно. Она широко улыбнулась (зубы у нее были белые, ровные и очень красивые) и сказала:

— Не-а. Я даже не слушала. Мне понравилось, как ты смотришься с этой штуковиной типа большой воронки.

Парень совершенно не смутился, в отличие от большинства тех, на ком Иветта ставила эксперименты, тоже заулыбался и протянул руку:

— Меня зовут Саша. И ты мне тоже нравишься. Как тебя зовут?

— Иветта.

— Иветта… Иветта… А как-нибудь покороче?

— Никак. Не люблю сокращения.

— И все знакомые зовут тебя Иветтой.

— Некоторым разрешено называть меня Ви.

— Ви? Почему Ви?

— Наверное, сокращение от имени Вивьен. Знаешь, есть такая актриса, Вивьен Ли.

— Знаю. Только она уже умерла. И ты на нее ни капельки не похожа. Можно я буду называть тебя Ивушкой?

Иветта засмеялась и разрешила. Саша немедленно пригласил ее в какую-то полуподвальную кафешку, где его единомышленники, овеянные клубами дыма, упоенно обсуждали акцию. Иветта почти ничего не понимала, но кивала в такт и охотно разрешала себя агитировать. В порядке ликбеза ей объяснили деление на правых и левых, охарактеризовали ситуацию в стране, выдали список поименно перемытых костей всех политиков и всучили штук пять газет и брошюрок. Поздно вечером они с Сашей медленно брели по улице к метро, не желая расставаться.

— Саш, ты знаешь, меня как-то все это не зацепило.

— Что именно? Наши идеи?

— Да. Я не чувствую в себе бурного интереса к политической деятельности.

— Вот и прекрасно. Ненавижу баб, которые крутятся около партий и движений. Они поголовно страшные, к тому же им просто больше нечем заняться. И толку от них мало. Они глуповаты, поэтому не способны придумать ни одной стоящей идеи, везде суют нос, неумело кокетничают, пытаются выбить себе какие-то особые привилегии или, наоборот, борются за права быть равными с мужчинами и вдобавок везде опаздывают и ноют. Рано или поздно они находят себе мужика и успокаиваются, а до того стараются залезть в постель хоть к кому-нибудь, маскируя плотские желания поиском идеалов. Гадость! Мне нравится, что ты не такая, Ивушка. Конечно, мне будет приятно, если ты куда-то будешь со мной ходить и читать какую-то литературу, но я не хочу, чтобы ты лезла на баррикады и амбразуры. Женщинам там не место.

Через пару месяцев Иветта и Саша стали жить вместе. Конечно, Иветта не привела Сашу в свою крошечную квартирку, где отец проводил вечера в обществе бутылки и товарищей по несчастью, и к Саше в общежитие тоже не пошла. Они решили снимать жилье и выбрали экономный вариант — далеко от метро, без телефона, мебели и стиральной машины, — он оказался по карману. В пустую комнату Саша перевез немногочисленные пожитки и почему-то тумбочку с маркировкой общежития — он выменял ее у коменданта. Первое время спали на полу в спальном мешке и только с каких-то шальных гонораров купили кровать.

У Саши было легкое перо, ему периодически доставались заказы на статьи от каких-то спортивно-туристических изданий. Перед выборами Саша писал какие-то аналитические обзоры. Иветта мужественно пыталась читать — но от скуки у нее быстро сводило скулы.

— Я — простая русская баба, — шутила девушка, — такие сложности не для моего примитивного ума.

Саша целовал ее и уверял, что всегда мечтал о совершенно аполитичной женщине, которая не будет критиковать его аналитику, а займется любовью или приготовлением еды воину идейного фронта. Иветта очень хорошо готовила — сказывались бабушкины уроки.

— В первую очередь надо быть кухаркой, — уверяла бабушка, пока была жива, — а уже потом можно быть красавицей, умницей и актрисой (удержаться от намека на невестку, которую она не любила, бабушка не могла). Если муж накормлен завтраком и ужином — все остальное приложится, будете жить долго и счастливо. А голодного мужика не удержит никакая красота и никакой ум — будь у тебя хоть сто пядей во лбу.

Саша приехал из какого-то научного поселка в районе Урала. Он в шутку говорил, что не дотянул до духовного уровня ученого, сытого своей интеллектуальной деятельностью, и предпочитает кусок хлеба с маслом. Поэтому поступил на журфак, чтобы сразу начать зарабатывать деньги, отлично учился, занимался спортом и бредил экстремальными походами — на выживание. Иветте становилось холодно и страшно, когда он рассказывал, как сплавлялся по горным рекам, ездил автостопом по Китаю, не зная ни одного слова на китайском, или зимовал за Полярным кругом. Несмотря на все попытки Саши поставить девушку на лыжи (горные лыжи были главной Сашиной страстью), она соглашалась только на бег по утрам.

— По крайней мере, я не сломаю себе шею.

— А кто сказал, что на лыжах ты обязательно ее сломаешь?

— Я читаю умные книжки и смотрю телевизор. Поэтому знаю, что горные лыжи — один из самых травматичных видов спорта.

— Неправда. Футбол куда травматичнее.

— В нем травмы больше совместимы с жизнью.

— Я катаюсь на горных лыжах с детства и всего два раза что-то ломал. Кстати, совсем не шею: один раз руку и один раз ребра. И то по глупости. Это было давно.

— Может быть, если кататься с детства, не сломаешь шею… Короче, хватит меня уговаривать, я категорически против.

Саша уезжал кататься один — точнее, с друзьями. И каждый раз Иветта не находила себе места, жила от звонка до звонка. Веселый Сашин голос в телефонной трубке и бодрые доклады об очередных достижениях доводили ее до белого каления. Саша смеялся, называл ее паникершей и маленькой дурочкой.

Как-то раз, когда Саша, набрав денег, уехал кататься куда-то под Сочи, к Иветте на улице подошла молодая красивая цыганка с крупной родинкой у виска. Иветта почему-то уставилась на эту родинку как завороженная, а цыганка певучим голосом замурлыкала традиционную песню. Потом схватила руку Иветты, слегка погладила и тут же отпустила.

— Смерть тебя ждет, красавица, смерть. Придет за твоим яхонтовым, перед свадьбой придет.

Напуганная Иветта швырнула цыганке крупную купюру и убежала домой. Саша долго смеялся над ее доверчивостью:

— Неужели ты веришь в гадания? Да еще в цыганские? Вот уж не думал, что ты настолько внушаема!

Иветта обижалась и просила любимого прекратить заигрывать с судьбой. Гадалки гадалками, цыганки цыганками, а горы — это действительно опасно. Неужели нельзя для поддержки формы ограничиться спортзалом?

— Ты не понимаешь. Горы — это то, что нужно.

Саша принимался вполголоса напевать. Иветта ненавидела эту песню и неизвестного ей автора.