Читаем Саркофаг. Чернобыльский разлом онлайн бесплатно

Ночь была тихой, звездной и прохладной. Еще горели в окнах огни, еще не разошлись влюбленные парочки, еще сидели на скамейках припозднившиеся старушки – все было, как вчера, позавчера, как три-четыре дня назад. Но именно эта ночь с двадцать пятого на двадцать шестое апреля 1986 года стала тем водоразделом, который расколол жизнь многих людей на далеко не равные части. Много лет назад в наш обиход вошли понятия «До войны» и «После войны», теперь в наши сердца и души навсегда вошли слова «До Чернобыля» и «После Чернобыля».

Преувеличения здесь нет: трагедия Чернобыля стала небывалым испытанием не только для сотен тысяч людей, но и для всей страны. Когда над четвертым блоком атомной электростанции поднялся огромный огненный столб, а небо засветилось каким-то жутким, нездешним светом, многие жители города атомщиков Припяти спали. Одни выскочили на балконы и наивно-восторженно любовались заревом, другие, даря прощальный поцелуй однокласснику, мельком подумали: «Опять экспериментируют. Как-то там мой отец?», третьи занимали боевые посты и, включив сирены красно-белых машин, мчались на пожар.

Одним из первых сигнал тревоги дал младший инспектор Владимир Палагеч. Позже, уже в больничной палате, он рассказал, как все было:

Вот как, уже в больнице, описывал эту ночь один из пожарных Владимир Прищепа:

Андрей Половинкин в своей объяснительной записке был еще более краток:

Эти объяснительные записки когда-нибудь окажутся в музеях, их будут изучать как бесценные документы, как свидетельства подвига наших современников, а сейчас, когда они в моих руках, я не могу не процитировать еще несколько записок. В них много общего, но две детали просто необходимо отметить: ни в одной из них нет слова «подвиг» или «героизм» и, как это ни печально, у всех одинаковый конец – нас забрала «скорая помощь».

Иван Шаврей: «Во время аварии я нес службу в расположении части. Выехали по тревоге. Когда поднялись на крышу машинного зала, встретили ребят из 6-й части, они были в плохом состоянии. Мы помогли им добраться до механической лестницы, а сами отправились к очагу загорания, где были до самого конца, пока не потушили огонь на крыше. После выполнения задания мы были в очень плохом состоянии, но все-таки спустились вниз, где нас подобрала „скорая помощь“».

Александр Петровский: «Мы были на крыше минут пятнадцать-двадцать, но этого хватило, чтобы задавить огонь. Как спустился вниз, не помню, а когда пришел в себя, обнаружил, что всех нас забирает „скорая“».

В объяснительной записке Владимира Прищепы упоминается майор Телятников. Как он здесь оказался, да еще в таком виде – в тапочках и домашней клетчатой рубашке? Ведь у него отпуск, он должен быть на черноморском пляже! Но к Черному морю Леонид Петрович не поехал, он решил отдыхать на берегах Припяти. Как начальник части, о пожаре он должен был узнать первым, но его решили не беспокоить – все-таки отпускник. Майор Телятников сам прервал отпуск: увидев зарево, он вызвал машину и помчался на АЭС.

Тревожно, очень тревожно было у него на душе.

«Если горит гудрон или какие-нибудь перекрытия, ничего, управимся, – думал он. – Но это не гудрон, ох, не гудрон, уж больно странное свечение. Такого я никогда не видел, а уж пожаров в мой жизни было – не сосчитать. Чует мое сердце, что дело тут не в огне, что беда случилась с реактором».

Выскочив из машины, он побежал к станции кратчайшим путем. Все пожарные столпились со стороны огня, а Леонид Петрович выскочил с другой, немо-черной. Взглянул – и окаменел! Сбылись самые скверные предчувствия: перед ним зияла разрушенная взрывом стена четвертого блока и обнаженный, какой-то голый, реактор, в котором многие тонны ядерного топлива. А это – смерть, невидимая, неощутимая, неотвратимая смерть!

Первая мысль: «Немедленно увести людей. И как можно дальше! Но на крыше четвертого блока бушевал огонь. Если он перекинется на крышу третьего, то пострадает и этот реактор, тогда размеры катастрофы будут просто чудовищными. Нет, тушить! Ценой жизни подчиненных, но тушить!»

Майор Телятников бросился к наружной лестнице и поднялся на крышу машинного зала. Под ногами булькающее месиво из кипящего битума, а он даже без сапог, а в каких-то нелепых домашних тапочках. Едкий дым, смрад, чад, шатающиеся от слабости люди…

«Они еще не знают самого страшного, они не подозревают, что еле держатся на ногах не оттого, что наглотались дыма, – подумал он. – А может, знают? Может, все понимают и все равно не покидают боевых постов?»

Вот скорчился от боли сержант Тишура. К нему бросился лейтенант Кибенок и не дал рухнуть в кипящий битум. Потом зашатался сержант Ващук – кто-то подхватил и его. Обоих оттащили подальше от огня и спустили вниз. А Кибенок остался! Его шатало, качало, бросало из стороны в сторону, но он продолжал сражаться с черно-синим огнем.

Леонид Петрович видел, что лейтенант все время находится в самом опасном месте – над реактором, видел, что он не подпускает туда своих подчиненных, значит, понимает, откуда исходит главная угроза, понимает, что рискует жизнью, но не хочет подставлять под удар смертельной радиации молодых ребят.

Через несколько дней, уже в больничной палате, Леонид Петрович скажет о Викторе Кибенке:

– Он был среди нас самым выносливым, самым крепким и самым мужественным. Но не выносливость и не могучее здоровье, а какая-то неведомая сила дольше, чем кому бы то ни было, позволяла ему держаться на ногах. Вместе с Правиком они сражались до последнего, победного, пока не закончили борьбу с огнем.

Три часа сражался лейтенант Кибенок с пожаром, три часа находился на простреливаемой жесткой радиацией крыше. И лишь когда огонь задавили и оставались небольшие костерки, уже в полубессознательном состоянии Виктор с трудом добрался до лестницы, спустился вниз и потерял сознание. Первое, что он спросил, придя в себя:

– Как там, затушили?

– Затушили, – услышал в ответ и провалился в небытие.

Крыша уже не полыхала ярким пламенем, а курилась едким дымом. Все облегченно вздохнули. Все, но не майор Телятников. Леонид Петрович слишком хорошо знал повадки огня: наверняка он где-то затаился и ищет щель, сквозь которую можно пробиться наружу. Так и есть! Спустившись в машинное отделение, Леонид Петрович заметил огромные, многотонные емкости с машинным маслом.

«Вот она, идеальная пища для огня! – мелькнула тревожная мысль. – Если он где-то остался, наверняка прибежит сюда».

И точно, откуда-то снизу подбирался ярко-желтый ручеек, на глазах превращавшийся в раскаленную реку. На ее пути стали пожарные расчеты! Сменяя друг друга, люди бились с огнем, пока не задавили его окончательно.

А по дороге в Киев мчались «скорые» с обгоревшими и облученными пожарными. На аэродроме ждали самолеты, которые должны были доставить их в Москву. Начались переливания крови, трансплантации костного мозга, антибактериальная и другая терапия. Лечились ребята так же стойко, как боролись с огнем. Душой и своеобразным мотором этого коллектива был Виктор Кибенок. Он отрывал себя от постели, ходил по палатам, навещал друзей, шутил, смеялся, рассказывал анекдоты.

9 мая, в День Победы, Виктор снова всех навестил, поздравил с праздником, был, как всегда, весел и, озорно улыбаясь, повторял свое любимое присловье:

– Держитесь ближе к жизни, ребята!

А через несколько часов его не стало…

– Приказа не будет, – потирая то место, где еще вчера были брови, сказал капитан Придатко. – Нужны добровольцы. Стоп! Не спешите делать шаг вперед, – предупредительно поднял он руку, когда весь строй качнулся. – Дело предстоит серьезное. Риск немалый.

– Здесь он везде немалый, – заметил лейтенант Григораш.

– Верно, лейтенант. Да и профессия у нас такая – рисковать. Все с пожара, а мы – на пожар. Короче говоря, дело такое: я нашел машину Кибенка.

Строй дрогнул и напрягся.

– Да, ребята, я нашел боевую машину Кибенка. Мы каждый день называем на поверках имена наших товарищей, которые шагнули в огонь двадцать шестого апреля. Они шагнули не только в огонь, они шагнули в бессмертие. Их уже нет. Но они с нами. Всегда!

Капитан закашлялся и потер горло. Голос заметно сел и осип. Это характерно для всех, кто работает в Чернобыле: первый выброс был с большим количеством йода, который ударил по щитовидным железам, что сразу же сказалось на голосовых связках.

– В общем, боевую машину надо вытащить, – продолжал капитан. – Это дело нашей чести, чести пожарных! Когда-нибудь машину Кибенка поставят на пьедестал, как сорок лет назад ставили танки, пушки и «катюши».

Строй загудел!

– Правильно, командир. Нам скоро уезжать, а новички машину могут не найти.

– Все пойдем!

– А сколько там рентген? – поинтересовался Григораш.

– То-то и оно, что много. «Урал» Кибенка стоит почти у самого реактора, – поскреб давнишнюю щетину капитан. – К тому же он увяз в песке, а передние колеса заклинило между рельсами.

– Значит, кто-то должен сесть за руль и вывернуть колеса? – уточнил Григораш.

– Да, кто-то должен забраться в кабину и сесть за руль.

Наступила пауза.

– Я тут кое-что прикинул, – продолжал капитан. – Работать надо группами по три-четыре человека. Находиться в зоне жесткого облучения не более минуты. Отработала одна группа – ее сменяет другая, потом – третья и так далее. Облучение будет в пределах нормы. А за минуту можно сделать много. Короче говоря, тренироваться надо в чистой зоне, тренироваться до тех пор, пока все операции не доведем до автоматизма. Подумайте… Приказа нам никто не отдавал, а работы предостаточно и без машины Кибенка. Так что это дело чисто добровольное.

Первым прочистил горло Олег Григораш.

– Начальником караула прошу назначить меня, – настойчиво просипел он.

– Нет, меня! – прокашлял его сосед.

– Тихо, хлопцы. Начкаром буду я! – повысил голос Григораш. – Кибенок был моим другом. Мы вместе учились. Наши койки стояли в одном кубрике: моя через две от койки Виктора. И в футбол мы играли в одной команде.

Капитан посмотрел на высокого, чернобрового лейтенанта и неожиданно спросил.

– Женат?

– Да.

– Дети есть?

– Дочь, – расплылся в улыбке Олег. – Ей уже месяц. Правда, имя еще не придумал. Когда уезжал в Чернобыль, ей было восемь дней. Всего один раз и видел. Но это ничего не значит! – нахмурился лейтенант, поняв, почему этим интересуется командир.

Григораш это понял с ходу, а я – много месяцев спустя, когда у парней, получивших большие дозу облучения, стали рождаться всевозможные уродцы. Не зря же в верхах было принято не подлежащее огласке решение: всем беременным женщинам сделать аборты. Как ни грустно это звучит, но это указание выполнили далеко не все – вот и стали появляться в тех краях один за другим инвалиды детства. К этой теме я еще вернусь, но несколько позже…

– Ладно, будешь начкаром, – махнул рукой капитан.

И тут у него снова перехватило горло, но как-то иначе, не по-чернобыльски: он вспомнил своего пятилетнего Вальку. До чего же шустрый парнишка! Да и дело пожарное любит, в отца пошел и в деда, так и норовит удрать с отцом на дежурство и посидеть за рулем краснобокой машины.

«Лейтенанта надо бы оставить, – подумал он, – дочурка может осиротеть. Но и не брать нельзя – всю жизнь этот бравый парень будет казниться. А как смотреть в глаза подчиненных?!»

Чернобыль жестко и беспощадно расставил людей по местам, здесь храбрый становится еще храбрее, а велеречивый трус проявляется мгновенно, нашелся в их отряде и такой. С каким презрением смотрели на него бойцы, возвращаясь после работы у реактора! Здесь дело ясное, с этим парнем придется расстаться.