Читаем Сапоги императора онлайн бесплатно

Директор школы ввел меня в класс. Навстречу нам шагнула учительница. Щуря близорукие глаза, она гневно проговорила:

— Коронат Александрович, вы еще одного мальчика привели? Но ведь мой класс переполнен!

— Успокойтесь, Елизавета Александровна, этот мальчик не будет вам в тягость: родитель научил его читать и писать!..

Сказав так, директор вышел, а я остался у порога и тревожился: примет меня учительница или нет? А она недовольно спросила:

— Чей будешь?

— Майданский...

— У меня здесь все майданские. Назови фамилию!

— Суетнов, а по уличному прозвищу — Ильичев.

— А как тебя звать?

— Мишкой.

— Где живешь?

— Дома.

— Я знаю, что не в поле и не в лесу! На какой улице?

— Не на улице, а на новом порядке. Как только Митряев переулок пройдешь, так немножко наискосок и наша изба будет.

Мальчишки хихикнули, а девчонки завертели головами, зашушукались, и в их коротеньких косичках замелькали разноцветные ленточки и тряпицы. Учительница строго глянула на учеников, и они сразу притихли. А мне сказала:

— Ну ты и говорок! Отца-то как звать?

— Моего? Иваном Ильичом. Его на мирской сходке урядник по морде бил... Тятька такие бочки и кадушки делает, что их можно с колокольни бросать и не разобьются!

— Так ты сын бондаря? Я его знаю, а вот тебя вижу впервые.

— Нет, не впервые! Помнишь, в жнитво мы с тятькой и с мамкой ехали с поля, а ты на школьном крыльце стояла? Тогда тятька остановил Гнедка и тебя упрашивал, чтобы меня в школу приняли...

— Ну?

— А ты сказала, что осенью будет виднее. Сейчас осень, все видно, а ты меня учиться не принимаешь!

Поймав двумя пальчиками качавшееся на черном шнурке пенсне, учительница надела его на крупный нос.

— Учителей называй на «вы» и по имени-отчеству. Я Елизавета Александровна. Понял? Пойдем, посажу на место!

Шел я за учительницей, а ученики шипели:

— Го-во-рок, сядь на порог и съешь пирог!

— Грамотей без портянок и лаптей!

— Чук-бондарчук....

Я щелкнул одного дразнильщика по губам:

— Закрой сундук, а то муха влетит!

Возле последней парты учительница остановилась:

— Садись здесь!

Трое мальчишек: светловолосый толстячок Яшка Кандеев, вертлявый веснушчатый Мотька Анашкин и широколицый черный, точно пропитанный сажей Федька Егранов потеснились. Я сел и оказался под большим портретом рыжебородого императора Николая Второго. Он был изображен во весь рост и носками сапог касался моей головы. Таких светлых сапог в нашем селе никто, даже сам урядник, не нашивал!

Учительница встала у классной доски и меня окликнула:

— Суетнов, ты почему повернулся ко мне спиной? Сядь, как сидят все, положи руки на парту и головой не верти! А теперь говорю всему классу: слушайтесь меня, Короната Александровича, учительницу Марию Владимировну, священника отца Петра, родителей. Снимайте шапки и кланяйтесь также уряднику, старосте, волостному старшине, дьякону, дьячку, лавочникам и другим почтенным лицам села Тольский Майдан.

Каждое слово учительница произносила неторопливо и так, будто вколачивала в наши головы большие гвозди.

Скоро послышался звонок колокольчика и учительница объявила:

— Пе-ре-ме-на! Дети, походите, побегайте, но старайтесь не шуметь. Кандеев! Яша, ты где?

Мой сосед по парте вскочил.

— Я тут...

— Не тут, а здесь!

— Здеся... Тут, значит!

— Присмотри за мальчишками. Скажи им, что можно на перемене делать, а чего нельзя!

Яшка кивнул:

— Ладно, это мы могем!

— Можем. Повтори: мо-жем!

— Можем. Могем, значит...

Учительница вышла из класса. Яшка вскочил на парту:

— Эй, первогодники-греховодники, комары-комарики, веселые сударики! Давайте в жеребяток играть?

Слова Яшки мы встретили радостным воем и сломя голову стали носиться из угла в угол и ржать точно жеребята.

Но от беготни я скоро выдохся и остановился. Случайно глянул на икону. Она висела на той же стене, где и портрет императора. Художник нарисовал голову Христа на иконе кривовато, бороду тощенькую, а волосы на голове густыми и до того длинными, что их можно было заплетать в косы. Но меня не столько волосы удивили, сколько глаза Иисуса: они смотрели в упор, недоверчиво, словно я свои грехи от бога спрятал в карманах. Поэтому я отскочил в сторонку, но глаза Иисуса следили за мной. Тут как раз подбежал Яшка Кандеев, и я ему шепнул:

— Боговы глаза за мной бегают: куда я, туда и они!

Яшка усмехнулся:

— Ну ты и чудак! Думаешь, что глаза Христа за тобой гоняются? Нужен ты ему, как собаке сорочий хвост! Эти глаза дядя Данила-богомаз рисовал: один глаз — на нас, а другой — на Арзамас.

— Какой Данила?

— Из соседнего села Мамлеева. Там богомазы живут. А Данила моему отцу дружок и нам такую же икону в гостинец привез...

Послышался звонок колокольчика, и появилась учительница. Яшка доложил ей:

— Лизавета Лександровна, мальчишки и девчонки не фулиганили: они смирные, как теленки, и веселые, как жеребенки!

* * *

В этот, первый, день уроков было мало и нас еще до полудня отпустили. Я торопился сказать родителям и похвалиться соседям, что меня приняли в школу. Бежал я Митряевым переулком и вдруг спохватился:

— Ой, а сумку-то в школе забыл!

И вернулся. Проскользнул в свой класс. Сумка лежала в парте. Тут я невольно взглянул на сапоги императора. Солнце в окна уже не светило, и потому, наверно, сапоги несколько потускнели. Мне даже почудилось, что они не из кожи, а из тонкой черной жести. Я ткнул указательными пальцами обеих рук в носки сапог и... прорвал их:

— Нет, они не кожаные, не железные, а бумажные!

Озадаченный этим открытием, я стоял и ждал: вдруг из дырок покажутся пальцы, но не дождался. Достал из сумки две морковки и вставил их в те дырки. Морковки походили на голые пальцы с черными ногтями. Я засмеялся, но глянул на икону и испугался. Христос смотрел на меня сурово, в упор и, казалось, собирался позвать директора школы. Я спохватился:

— Ой, да меня за царские сапоги из школы выгонят!

Чтобы моих шагов никто не услышал, я вывалился через открытое окно на улицу и убежал.

Родители меня ждали и, только я шагнул через порог избы, в один голос спросили:

— Приняли тебя или нет?

Я гордо ответил:

— При-ня-ли!

Мать закрестилась часто-часто:

— Спасибо тебе, святой пророк Наум, что наставил младенца на ум!

Отец насмешливо, по-дьяконовски, пропел:

Спасибо пророку Науму

И Наумову ку-му-у-у!

Окинув отца гневным взглядом, мать закричала:

— Дьяволы тебя в аду за язык на железном крюке повесят!.. На, качай зыбку, мне некогда!

Сказала так, обиженно поджала губы и вышла из избы. Тут я рассказал отцу о сапогах императора, о двух дырках и двух морковках в них. Думал, что родитель со мной посмеется, но он как туча нахмурился:

— Если об этом озорстве дознаются полицейские, то тебя в кровь иссекут нагайками, да и меня в тюрьму запрут!

Я вспомнил, как совсем недавно верховые полицейские, посвистывая нагайками, гнали по нашей улице закованных в цепи мужиков. Они были измучены и просили:

— Дайте хоть минуту отдыха!

— Водицы бы испить...

Конвоиры сильнее крутили нагайками:

— Шагайте, в тюрьме напьетесь и отдохнете!

Теперь я очень испугался: неужто и моего отца могут заковать в кандалы? А он покачивал зыбку, в которой гугукала моя сестричка Наташка, и молчал. Это молчание было таким тяжелым, что уж лучше бы отец меня высек! Но еще страшнее стало, когда прибежала к нам школьная уборщица.

— Иван Ильич, директор школы зовет тебя к себе! И скорее...

Отец даже заикнулся:

— 3-з-з-а-чем!

— Мое дело сказать, а уж зачем да почему, мне знать ни к чему! Наказывал, чтобы ты всякий струмент захватил...

— Ладно, приду!

Заткнув за пояс топор, отец взял еще инструментальный ящик и мне шепнул:

— Покачивай зыбку! О царском портрете матери ни гугу! Понял? Если скажешь — горя хватишь. Она заплачет, заноет, полсела взбулгачит и твою тайну выдаст... Ну а если меня полицейские схватят, тогда уж сам за хозяйство берись!

Отец ушел, а я себе места не находил: все ждал и ждал родителя. Маялся и думал, что, если отца схватят, то мне трудно придется! Надо мать и сестренку кормить, да и дел в хозяйстве пропасть. У телеги правое переднее колесо расшаталось: придется шину перетягивать, а может, и втулку менять. И тут не миновать идти к кузнецу, а чем за ремонт платить?

Наступил вечер. Он потянулся медленно, как вечность. Наташка спала, мать пряла льняную куделю и была спокойной. Потом стала тревожиться:

— Куда же отец-то сгинул? Неужто к кому из родичей ушел? Может, к сестре — Фешке Жильцовой? А зачем? Надоели тутошние вечорки-беседушки с шабрами? Ох, только бы с каким винопивцем не схлестнулся: напьется, задурит и еще в долги влезет!

Я как мог, так и успокаивал мать:

— Ты не бойся! Тятька же не маленький — не пропадет! Какие-нибудь дела его закрутили-завертели...

Только я так молвил, как дверь распахнулась, отец широко шагнул через порог и чтобы не разбудить Наташку, полушепотом пропел:

Загуляли голыши,

А богаты не дыши!

Мать шумнула:

— Смолкни, певун, дочку разбудишь!

Отец положил под лавку топор, туда же вдвинул инструментальный ящик. Мать съязвила:

— Что-то шибко развеселился? Может, нашел клад и стал богат?

— Двугривенный на соль заработал. В школе парты чинил.

А сколько денег пропил? Нынче даром-то поят только попа, дьякона, старосту и урядника...

— А мне Коронат Лександрыч чайный стакан поднес...

После ужина мы улеглись спать и отец стал мне в ухо шептать:

— Учителя не знают, кто портрет испортил. А Коронату не хочется об этом в полицию писать, он обрезал портрет, а меня попросил укоротить раму. Теперь у императора вместо ног культи остались.

Мать лежала на печи и вдруг спросила:

— Вы о чем там шепчетесь? Кто ночами шепчет, того домовой топчет и спать не дает!

Отец слегка толкнул меня в бок: дескать, помалкивай, и отозвался:

— Сказку сказываю...

— Какую? Я бы тоже послушала.

— Как хитрый сибирский кот притворился мертвым и многих мышей погубил...

— А-а-а, эту сказку я давным-давно слыхала!

* * *

Следующим утром я прибежал в школу рано. Портрет висел на прежнем месте. Я смотрел и не понимал, то ли император стоит, то ли сидит? И портретная рама стала короче — отец ее сильно урезал! Глянул я и на икону: Христос по-прежнему смотрел подозрительно...

Ученики собирались, и пришла учительница. Она была хмурой, немножко побледневшей: видимо, порча царского портрета ее тоже сильно встревожила. Только учительница открыла рот и хотела начать урок, как в класс торопливо вошел директор и что-то ей шепнул. Елизавета Александровна еще больше побледнела:

— Беда беду родит, а одна никогда не ходит!

Мы стали шептаться:

— Какая беда?

— Может быть, кто умер?

Но больше всех тревожился я: «Неужто будут узнавать, кто императору сапоги испортил?»

На перемене Устя Паньшина стала прыгать через веревочку-скакалочку и приговаривала:

— А я слыхала, что директор сказал! Слыхала!

К нам в школу едет фа-ра-мон! Коронат Лександрыч так и шепнул: «Может, он будет злым, как фарамон!»

После уроков я поспешил домой и сказал отцу:

— Тять, Коронат Лександрыч нашей учительнице сказывал, что в школу приедет фарамон. Фарамон — это кто?

Лицо отца побелело.

— Ох, Мишка, уж не фараона ли ждут?

— А фараон кто?

— Полицейский. Сынок, если тебя станут о портрете спрашивать, тверди одно: не слыхал, не видал, ничего не знаю!

А на третий день на первом уроке дверь распахнулась и в класс смело и властно шагнул человек в мундире. Пуговицы на нем блестели так же, как и на мундире царя. Низко нагнув голову, за приехавшим робко шагал Коронат Александрович. Мы вскочили и замерли. У меня сердце дрогнуло: «Это же фараон». Он окинул нас внимательным взглядом и кивнул в мою сторону:

— Ну-ка, скажи мне, сколько у таракана ног?

Этого я не знал и никогда не догадывался даже глянуть на тараканьи ноги и теперь молчал. Из-за спины фараона директор показывал мне на пальцах, сколько у таракана ног, но я так растерялся, что плохо понимал и продолжал молчать. Фараон повернулся к учительнице:

— Видите, какие ваши ученики еще беспомощные! Их надо учить наблюдательности, а то живут среди тараканов, а их не знают.

Учительница и директор согласно кивали головами, а потом стали что-то рассказывать. Фараон слушал и слегка улыбался. Наконец он посмотрел на меня:

— Тебя, мальчик, отец научил грамоте? Похвально! А ну-ка прочти вслух вот это стихотворение!

И дал мне небольшую книжечку.

— Вот здесь читай!

Я вопросительно глянул на учителей. Они старались улыбками ободрить меня: дескать, читай, чего боишься! А я не боялся. Просто думал: «Зачем я ему, фараонищу, буду читать? Он только и думает, как бы меня схватить!». Но все-таки я стал читать:

Осень наступила

Высохли цветы,

И глядят уныло

Голые кусты...

Когда я прочел строки:

Листья пожелтели,

По ведру летят —

фараон меня остановил:

— Стой, стой! Я не понял, как так могут листья лететь по ведру?

Я ответил:

— Видели, как дожди словно из ведра льют?

— Конечно, видел!

— Вот и пожелтевшие листья по полному ведру летят!

Фараон улыбнулся:

— Ну, брат!..

А я подумал: «Пусть тебе будет братом бешеный волк, а не Мишка Суетнов!»

Фараон же продолжал:

— Читаешь ты бегло, с чувством, но из-за торопливости делаешь ошибки. В книге напечатано: «Листья пожелтели, по ветру летят», а ты читаешь «по ведру». Ты поправил поэта, но безграмотно... А вообще-то надо тебя пересадить во второй класс!

Я отчаянно замотал головой:

— Не надо! Не пойду к вторым!

— Почему?

— У нас Лизавета Лександровна хорошая и мальчишки с девчонками тоже...

Фараон рассмеялся:

— Причина уважительная! Поздравляю вас, Елизавета Александровна: только начали заниматься, а дети уже к вам привыкли.

Сказав так, фараон кивнул учительнице и вышел. За ним пошел и директор школы. Мы, словно сговорившись, шумно вздохнули. Елизавета Александровна добро улыбнулась:

— Ну, дети, вы господину Спасскому понравились!

Я спросил:

— Он полицейский? Фараон?

Учительница и удивилась, и возмутилась:

— Что ты придумал? Это инспектор земских училищ уезда. Приехал посмотреть, как вы начали учиться!

* * *

После этого примерно через неделю, на одном из уроков, Яшка Кандеев торопливо пощелкал по нашим затылкам:

— Эх, круглые башки — глиняные горшки! Слушайте Лизавету Лександровну, а не то, как я, будете два года в первоклассниках киснуть!

Мотька Анашкин тронул себя за затылок:

— Другой год в первом классе сидишь, а тоже не знаешь, сколько у таракана ног!

— Зато я знаю, что у тебя есть голова, два глаза, два уха и одно брюхо!

Кандеев сказал так, достал из сумки ломоть хлеба и стал жевать. Хлеб был похожим на ком грязи и пах кислятиной. Мы зажали носы. Яшка обиделся:

— Ах, ах, ах! Я совсем забыл, что вы не едите, а кушаете! Не кислятину, а саечки, пирожки, бараночки... Перестаньте рожи кривить да морщиться: сами, шуты навозные, такой же хлеб жрете, а тут по-барски губы надули!

Мотька спросил:

— A y тебя с кислятины в животе не урчит?

— У меня? Да я кошку съем — и она в моем животе ни разу не мяукнет!

Учительница погрозила Яшке пальцем:

— Кандеев, ты что там возишься? Прошлую зиму зря просидел и хочешь на третий год в первом классе остаться?

Яшка притих и украдкой доел ломоть хлеба.

Только объявили перемену, Кандеев предложил:

— Эй, первоклассники, давайте в лянду играть?