Читаем Самостоятельная дырка онлайн бесплатно

Вот и потянули Ивана Тёмного строить украинское самостоятельное, даже от ума не зависящее, государство.

Потопал Иван Тёмный на государственную работу.

Пришёл, смотрит - стоит государственный дом, такой, как и у царей и цесарей даже был: в такие дома и цари и цесари пешком ходили.

Сразу немного удивился Иван Тёмный, что надо в государственную дырку влезать, но всё же полез - всё же самостоятельное государство туда влазит, потому что другого государственного хода нет, да, к тому же, ещё и очень уж ему ту самостоятельность восхваляли.

И недаром восхваляли, потому что такого самостоятельного государства, чтобы всё население вместе с государственной властью имели за государственные границы одну только дырку, - такого государства, с тех пор как мир стоит, не было.

Пролез Иван Тёмный в государство.

Навстречу ему лезет на четвереньках глава государства.

Иван к нему:

- Здорово были.

А глава украинского государства ему в ответ на государственном языке:

- Гутен таг!

- Как дела? - Иван спрашивает.

А глава украинского государства ему:

- Вас?

- Нет, я спрашиваю вас!

Подошло к Ивану государственное население - человек пятнадцать, а то, может, и двадцать, показывают Ивану территорию государственную:

- В этом, - говорят, - углу - горы, а в этом углу - море! Да здравствует самостоятельное государство!

И начал Иван Тёмный государство своё украинское самостоятельное строить.

Иван Тёмный с деда-прадеда - крестьянин, всю жизнь по хозяйству занимался, в хлебе и в товаре разбирался.

Появились и тут у Ивана Тёмного целые табуны блох, стада вшей, оброс Иван вместо пшеницы и ржи волосами и на лице, и в носу, и в ушах.

Пришёл как-то тёмной ночью из дыры домой, перепугал детей, напугал жену.

Так и жил в самостоятельном украинском государстве Иван Тёмный, чухаясь и из немецкого автомата в честных своих земляков стреляя.

Жил, пока не пришла его жена, взяла за взъерошенные волосы, вытащила из государственной дырки, привела к представителям советской власти, поклонилась и говорит:

- Простите, товарищи, моего Ивана Тёмного, позвольте ему дома жить и честно работать, а я хоть украинско-националистически-немецкие государственные вши ему по вычёсываю и ржавой косой шерсть по обрежу! Простите, может, ещё из него человек будет!

Простила советская власть Ивана Тёмного, обманутого, задуренного агентами гестапо - украинско-немецкими националистами.

Живет теперь Иван Тёмный не в государственной дырке, а в собственной крестьянской хате.

Живёт, работает...

Стоит украинско-немецкая самостоятельная государственная дырка.

Глухой ночью, по сторонам оглядываясь, приседая и подпрыгивая, как испуганный волк, приблизился к дырке человек.

- Тьфу! Кто же это на дырку кучу пакли высыпал?!

- Какая там пакля?! Это моя голова, а не пакля. Это - я! Украинский фюрер всего Правобережья! Голову на прогулку высунул! Духота в государстве! Территорию надо расширять, а то воняет, хоть плачь! Негде населению распространиться. Оно к весне идет, горы растаяли, и моря вышли из берегов - негде ногой ступить!

- А для меня место найдется?

- Да как-нибудь! А ты откуда?

- От батька!

- Ну, как оно там? Скоро ли уже Киев возьмём?

- Киев?! Какой там Киев, когда и самого батька взяли!

- Как? Кто взял?!

- Немцы!

- Кого? Бандеру?! Батька нашего?!

- Да его же!

- Куда?

- В тюрьму взяли!

- Да ну?

- Вот тебе и ну! Вот письмо мне дал, чтобы жене его как-нибудь передал!

- Вот тебе и раз! Ну, залезай в дырку, поговорим.

Куча пакли исчезла в дырке, а за ней, кряхтя, полез туда государственно-самостоятельный дипломатический курьер от самого верховного фюрера украинско-немецкого самостоятельного и ни от кого независимого государства.

- Ребята, - сказала пакля, - Гость у нас! Возьми ты лопату да подгреби горы к стенке, потому что некуда человеку и ноги протянуть. Да канал бы от моря прокопали, там, за южной границей, потому что, видите, уже по всей территории море пошло. Да копай осторожно, чтобы солома в головах не подплыла! Копай глубоко, может, какой заграничный корабль приплывёт...

- Копали уже...

- Копай, я тебе говорю! Это дело не простое, а дело государственное - каналы копать!

- Говорили, что министром буду, а оно только то и делаешь, что горы окучиваешь и каналы копаешь!

- Не болтай! Копай! Большую дырку выкопаем, то и тебя министром на левый угол назначим! Ну, садись, курьер. Так как же оно так? То говорили, что гетманом всей самостоятельной Украины будет, а то взяли и в тюрьму? Что же оно это такое?

- А я знаю?!

- А кто же знает?

- Они знают!

- А нам разве не интересно знать? А что же он там в письме к жене пишет? Ты не читал?

- Не читал, потому что запечатано! Хлебом заклеено и государственным пальцем припечатано!

- А, может, как-нибудь можно? Прочитаем, хлебом заклеим и пальцем припечатаем! А?

- Пальцы же у нас не государственные!

- Как не государственные?

- Ну, они государственные, а не верховные!

- Да кто досмотрит?!

Уговорила пакля государственного дипломатического курьера, и письмо они распечатали...

Самостоятельный украинский фюрер самостоятельного украинско-немецкого государства пишет к своей самостоятельной фюрерихе:

«Гутен таг, майне либер Химия Калистратовна! В первых строках моего к вам письма, хайль Гитлер!

Во вторых строках моего письма к вам, хайль Гиммлер!

В третьих строках моего письма к вам, хайль Геринг!

В четвёртых строках моего письма к вам, хайль Кох!

Теперь, после всех «хайль», майн либер Химия Калистратовна, извещаю я вас, что я, - слава тебе, майн гот! - сижу в тюрьме. Позвали меня сам гер Гиммлер (хайль!) и дали сначала ручку поцеловать. Я поцеловал, да и говорю: «Позвольте ещё и ниже поясницы!» А они говорят: «Нельзя, потому что у меня, - говорят, - там после Франкфурта-на-Одере чирей выскочил!» Они с Одера на самоходном доте ехали и ниже чем поперёк в амбразуру увязли, да и застудились. «Поцелуешь, - говорят, - после Франкфурта-на-Майне, а теперь, - говорят, - в тюрьму садись, потому что надо, - говорят, - так сделать, что мы вроде бы с тобой поссорились, и что будто ты против нас! Ферштейн?» - спрашивают. «Ферштейнаю, - говорю, - любезный господин!» - И опять их в ручку! – «А своим, - говорят, - бандеровцам передай, чтобы по схронам прятались. Ферштейн?» - спрашивают. «Ферштейнаю, - говорю, - любезный пан!» И опять их в ручку. «А ты, - говорят, - в тюрьме будешь сидеть. Советская власть и весь народ будут думать, что ты и все твои банды против нас! А раз против нас, то, значит, за них! Ферштейн?» - спрашивают. «Ферштейнаю», - говорю, и опять их в ручку. «А о тюрьме не беспокойся, будет неплохо! Будут кормить! Афидерзейн!» Поклонился я им низенько, ещё раз ручку поцеловал, и они пошли... Итак, майне либер Химие Калистратовна, все гораздо кушать дают. Утром кофе, на обед вурст из пшённой каши, а вечером вурстхен из свиного кизяка, - в них, говорят, больше всего витаминов «Г». Живу, словом, неплохо (хайль Гиммлер!), буду сидеть, пока везде узнают, что я арестован, - а потом выпустят. Полатай подштанники, да латки клади лучше из одеяла, потому что скоро на гетманский престол сяду, так чтобы не мучило. Обнимаю тебя, майн либер фюрериха, будущая фюреро-гетманова, Химия Калистратовна! Твой фюрер гетман Степан Бандера.»

Посмотрела пакля на дипломатического курьера, а курьер - на кострицу. Пакля и говорит:

- Так вот оно как! Хитрый, падлюка!

- Как ты сказал? - курьер к нему.

- Хитрый, говорю, наш господин фюреро-гетман!

- Так и есть.

- Ну, окучивайте, окучивайте, ребята, горы! Да канал прокапывайте! Спать надо ложиться. На настоящее государство закандзюбилось! Гетману уже подштанники латают!

Ой, что творится сейчас в аду, что творится?!

Все черти в панике, а самый старший дьявол, Вельзевул, сидит в кабинете, заперся, никого не принимает, секретарша ходит на цыпочках, и как только какой-то сатана голову в приёмную высунет, - сразу:

- Ш-ш-ш! Тихо!

- Не принимают?!

- Да куда там принимать?! Задумавшись, копыта грызут и сопят!

- А что такое?!

- Тихо! И сама не знаю! Иногда шею дугой выгнут, голову наклонят, хвостом себя по бёдрам хлопают да всё кого-то рожками будто хотят проткнуть и набок отбросить! Беги лучше!

Сатана тихонько закрыл дверь и рванул из кабинета, нервный и напуганный.

Долго что-то так сидел в кабинете в одиночестве дьявол Вельзевул - и всё думал.

Вдруг резкий звонок к секретарше.

Секретарша заскочила в кабинет и ужаснулась: дьявол сидит бледный, глаза красные, рожки заострились, кисточка на хвосте истрепалась, волосы на животе и на спине напрочь все поседели, - только на голове да на хвосте и чёрные, - лапы все лысые, копыта по обкусаны, и не говорит, а каким-то хриплым голосом блеет:

- Под Новый год сборище всех чертей, и младших и старших! Чтобы все были! Собрать всех в сковородном цехе! Дров под сковородки в это время не подкладывать, чтобы грешники не шкворчали, потому что будут мешать...

- Прекратить, значит, пытки грешникам, или как, ваша дьявольская экселенция? - робко спросила секретарша.

- Значит, прекратить! Ничего с ними не случится! Тоже мне, подумаешь, мучения? Ну, иди! И сразу же и по телеграфу, и по радио передавай приказ о всеобщем сборище!

- Повестка дня какая будет, ваша дьявольская экселенция?

- Я сам объявлю!

Секретарша выскочила из кабинета, мигом к телефону - передавать приказ и на радио, и на телеграф о предновогоднем всечертовском сборище.

Беспокойство в аду началось после того, как начали туда прибывать с виселиц чемпионы Освенцима, Дахау, Бельзена², Майданека и так далее.

Когда они появились в цехах старого-престарого пекла, они прогуливались между котлами, сковородками, адскими печами и кострами, иронически улыбались:

- Вот это ад? Ха-ха! Вот это - пытка? Хо-хо! Вот это адские муки?! Хе-хе!

Хохотали они страшно! Даже за животы брались и хохотали:

- Эх вы! Черти называетесь?! Сатанисты вы наивные! Дьяволятки вы! Вот это у вас называется печи?! Вот это у вас называется огонь?! Дети - вы дети! Не видели вы освенцимской печечки!!! Не видели вы майданековской установочки?! Подождите, вот после нюрнбергского процесса идеологи наши прибудут, - мы вам тогда покажем, каким должен быть ад!

- Так вы же сами будете мучиться в том аду?!

- Ха-ха! - захохотала медхен Ирма.

- Как это так «ха-ха»?! - вскипел начальник над всеми адскими сковородками, старый, опытный сатана, за свою жизнь зажаривший миллиардов с десяток грешников, - как посажу на сковородку, тогда захохочешь!

- Посмотрим, кто кого посадит? - многозначительно прищурила глаза медхен Ирма.

Все сразу поняли, что что-то затевается этакое. Немедленно же сообщили о таких разговорах самому Вельзевулу.

И вот с того времени Вельзевул задумался, заперся в кабинете и всё думал.

Вельзевул - не дурак.

Он прекрасно понимал, что его ад, его адские муки и пытки против фашистских мук на земле ничто, и что все грешники будут смеяться теперь и над ним, и над его комбинатом, и что с приездом в ад фашистов стыд и глумление падут на его старую дьявольскую голову...

Вот он и думал, как бы предотвратить эту катастрофу...

Много было планов в его седой чертовской голове, но старый дьявол знал, с кем он имеет дело...

Знал он дела и Геринга, и Риббентропа и фон Паппена³, и всех других распроканалий, и в глубине души своей сам над собой насмехался:

- Ну, куда мне?! Разве я смогу?!

Смотрел на себя в зеркало и грустно качал головой:

- Пора, дедушка, на покой! А, успокоившись, подумал:

«Разве может дать по пятаку Скоропадскому, Коновальцу, Бандере и другим гестаповским предателям из украинцев, - может они сподобятся?! Попробую! За деньги они всё сделают...»

Это, собственно, и было основным вопросом повестки дня предновогоднего всечертовского сборища!

Успокоился немного Вельзевул и повеселел:

- Может, - мол, - ещё поживу!

Но в это время вбежала в кабинет секретарша:

- Несчастье, ваша дьявольская экселенция!

- Что такое?!

- Харон утонул! Привязал к шее камень и шмякнулся в Стикс! Оставил записку: «Прощайте! Не хочу я фашистскую и украинско-немецкую дрянь в ад перевозить! Пропал ад! Харон.»

- Честный был старик! Ад ему подземный! Наш ад, не фашистский!

Сильно очень поразило это событие Вельзевула. Харон не выдержал! Тысячелетиями перевозил людей в ад, а вот не выдержал!

- Плохое дело! Дурной знак! - вздохнул Вельзевул.

И приказал секретарше:

- Устроить паром, пусть сами переезжают! Потому что если Харон не выдержал, то кто же выдержит?!

Всечертовское сборище как раз сейчас происходит. О его последствиях сообщим в 12 часов ночи 31 декабря 1946 года.

31 декабря 1945 года.

Побывав во Львове, я узнал, что украинско-немецкие националистические газеты подняли было шум, будто меня, Остапа Вишню, замучили большевики. Так вот слушайте, как это на самом деле было.

Сильно очень они его мучили. И особенно один: сам чёрный, глаза у него белые и в руках у него кинжал, из чистейшего закалённого национального вопроса выкованный. Острый-преострый кинжал.

«Ну, - думает Остап, - пропал!»

Посмотрел тот чёрный на него и спрашивает:

- Как тебя зовут?

- Остап, - говорит.

- Украинец?

- Украинец, - говорит.

Как ударит он его колодочкой в самый святой уголок национального «я». Остап только «ве!» и душа его - цвинь-цвиринь - и хотела вылететь, а тот, чёрный, его придушил за душу, придавил и давай допрашивать:

- Признавайся, - говорит, - что хотел на всю Великороссию синие штаны надеть.

- Признаюсь, - говорит Остап.

- Признавайся, - говорит, - что всем говорил, что Пушкин - не Пушкин, а Тарас Шевченко.

- Говорил, - говорит.

- Кто написал «Я помню чудное мгновение»?

- Шевченко, - говорит Остап.

- А «Садок вишнёвый коло хаты»?

- Шевченко, - говорит.

- А «Евгений Онегин»?

- Шевченко, - говорит.

- А-а-а-а-а! А что Пушкин написал? Говори!

- Не было, - говорит, - никакого Пушкина. И не будет. Однажды, - говорит, - что-то такое будто появилось, так потом разглядели, а оно - женщина. «Капитанская дочка» называется.

- А Лев Толстой? А Достоевский?

- Что ж, - говорит Остап, - Лев Толстой. Списал «Войну и мир» у нашего Руданского. А Достоевский, - подумаешь, - писатель! Сделал «Преступление», а «Наказание» сам суд придумал.

- А вообще, - спрашивает, - Россию признаёшь?

- В этнографических, - говорит, - пределах.

- В каких?

- От улицы Горького до Покровки. А Маросейка - это уже Украина.

- И историю не признаешь?