Читаем Самая долгая ночь онлайн бесплатно

Вторник, 27 апреля 1943 года.

Вайс стоял возле пустого поезда и слушал, как постукивает огромный черный локомотив. Это охлаждалась топка. Из ее приоткрытой дверцы ему в нос ударил резкий запах угольной гари.

Те, кого он подхватил, кому помог выбраться наружу из вагона, — мать с маленькой дочкой, сердитый мужчина в очках, старуха и все другие — давно растворились в темноте за спиной Пауля Кагена. Чертов мамзер все еще полагал, будто руководит этим безумным предприятием. Остальные, освобожденные из тюрьмы на колесах, последовали за ними, все до единого направив стопы к берегам Ваддензее. Вайс бросил взгляд вперед, мимо чернеющей громады локомотива. Света сброшенной на парашюте осветительной бомбы, оказалось достаточно, чтобы увидеть, как за дорожной насыпью исчезают последние тени. Разумнее всего было не ждать, а пойти вслед за ними. Всего месяц назад он, ни секунды не раздумывая, так бы и поступил.

Он потрогал желтую матерчатую звезду у себя на груди.

Даже с этой звездой, пришитой к плащу, он прежний Маус Вайс, ликвидатор, работавший на Мейера Лански, сын Руфи Вайс из Бруклинского Браунсвилля, всегда им был — независимо от того, пришита к его груди желтая звезда или нет. Однако теперь он стал вдобавок и кем-то еще.

Маус поднял взгляд к небу. Похожий на палку немецкий самолет пролетел над составом, рокоча двигателями, и взял курс на юг, туда, откуда они прибыли по железнодорожной ветке из Эйтхейзена. Самолет сбросил еще одну осветительную бомбу, и в следующий миг с негромким хлопком, похожим на далекий выстрел, под шелком парашютного купола разлился свет. Шум двигателей стих, и теперь было слышно лишь шипение осветительной бомбы. В ее беспощадном свете все они до одного стали видны как на ладони.

Вайс сделал глубокий вдох, и в нос ему ударил смрад паровозного дыма, однако порыв ветра тотчас принес новый запах — запах соленой воды, совсем, как где-нибудь на Кони-Айленде. Теперь близко. Совсем близко.

— Леонард, что нам делать? — спросила стоявшая за его спиной женщина. Он обернулся и посмотрел на Реку и остальных людей, чьи неясные силуэты маячили во тьме возле локомотива. В ее голосе не было ни гнева, ни раздражения, как он того ожидал. Дождь прекратился, но ее длинные мокрые волосы по-прежнему свисали похожими на сосульки прядями, прилипая к щекам и лбу. Маусу хотелось увидеть выражение ее глаз, но в ночной темноте они казались лишь черными колодцами. Он мысленно наполнил их любовью, которую надеялся в них прочитать.

Он сосчитал стоявших за ней людей. Восемнадцать. Восемнадцать молчаливых фигур, ожидающих, что он им скажет.

Маус пожалел, что не приказал им бежать вслед за основной группой к берегу, куда скоро прибудут лодки. Так было бы лучше для них. Вместо этого он поднес часы ближе к глазам. Света бомбы хватило, чтобы определить время. Половина десятого вечера. Лодки будут у берега через час. За этот час можно успеть пройти последний километр до цели, но для того, чтобы погрузить всех на лодки, времени потребуется раза в два, если не в три, больше. Немцы же где-то совсем рядом, скрытые темнотой, они упрямо идут следом за ними.

Нужно выиграть время.

— Леонард, что нам делать? — повторила вопрос Река. Почти никто из мужчин и подростков, стоявших позади нее, не знал английского. Однако когда он посмотрел на их плохо различимые в темноте лица, то понял, что именно увидел бы, будь в эту минуту немного светлее. Так же как и в грязном, вонючем товарном вагоне, когда он заорал на них, чтобы унять панику, они ждали объяснений. Эти люди были уверены, что у него есть ответы на их вопросы.

Они выполнят все, что он им скажет. Но была одна проблема.

С самого начала превыше всего были для него лишь его собственные интересы. Вот и сейчас у него появилась очередная возможность позаботиться о себе — броситься к берегу и попытаться поскорее унести отсюда ноги. Или же, впервые в жизни рискнуть и сделать что-то для других. И он, к своему удивлению, принял решение, которое одновременно нисколько не удивило его, поскольку он понял, что давно был к нему готов.

— Нужно помещать эсэсовцам преследовать тех, кто уже ушел вперед, — сказал он, когда тени за спиной Реки придвинулись ближе, как будто малое расстояние помогло бы им лучше понять английский. Река перевела его слова. — Мы должны остаться здесь и дать им возможность дойти до берега, — добавил он. Река снова перевела сказанное.

Осветительная бомба как раз проплывала вдоль поезда, и Маус смог посмотреть в лицо каждому. Лица некоторых были напряжены и искажены злобой, другие отвернулись, как будто ничего не услышали. Река кивнула первой, правда, медленно, — даже ей не хотелось оставаться здесь.

— Мы можем укрыться за поездом, — осторожно продолжил Маус. — Они пойдут вдоль насыпи, потому что другого пути нет. Если мы сможем удержать их хотя бы… — Он на мгновение задумался. — Хотя бы на два часа, то остальные успеют скрыться.

Река снова заговорила по-голландски. Еще один кивнул, затем кивнули еще два. Кивнули с пониманием, потому что он объяснил все предельно ясно. Встать на этот путь его подтолкнуло одно неудачное дело. Мейер Лански, или, если быть точным, деньги Мейера Лански, заставили его пойти по нему дальше. И евреи, тысячи евреев, бредущих сейчас в ночи к берегу моря, вынудили его проделать этот путь до конца.

— Ты прав, мы должны это сделать, — произнесла Река решительным тоном и шагнула к нему так близко, что он почувствовал запах ее мокрых волос. Она прикоснулась к его щеке.

— Mijn lijf, — сказала она по-голландски, и он понял смысл ее слов. Моя любовь.

«Черт побери, как же меня угораздило ввязаться в это дело?» — мысленно задался он вопросом и положил руку на ее ладонь.

Четверг, 1 апреля 1943 года.

Маус Вайс, слегка пригнувшись, притаился в дверном проеме. Покуривая «честерфилд», он не сводил глаз с крупного мужчины в парикмахерской на другой стороне Канал-стрит. Что было в принципе не сложно. Человек с трудом помещался в кресле рядом с входной дверью, дверное же стекло было чистым и прозрачным. Тутлс всегда поддерживал идеальную чистоту в своем заведении, и Маус неизменно это ценил. Вот только после этого дня ему придется искать себе нового брадобрея.

Он повернулся спиной к улице и, чтобы укрыться от ветра, поднял воротник пальто. В Нью-Йорке даже в апреле ветер пробирал до костей. Взгляд его был прикован к отражению в витрине напротив, — это была лавка Баумана, в которой продавались дешевые ювелирные украшения, — чтобы быть в курсе каждого движения толстяка в кресле в парикмахерской Тутлса.

Глядя в отражение, Маус поправил шляпу — сдвинул ее примерно на дюйм набок. Затем разгладил лацканы плаща и окинул себя взглядом с головы до ног. Рост пять футов одиннадцать дюймов, можно сказать, великан. Вес сто шестьдесят пять фунтов, неплохо, хотя он прошлым вечером наелся до отвала дома у матери, и теперь плащ слегка обтягивал живот. Небольшой нос, широкие плечи, темно-серые глаза, сильный волевой подбородок, не то, что у какого-нибудь раввина или дешевого шантажиста. И еще кожа. Маус следил за своей кожей. Вот почему он ценил Тутлса, который брил очень хорошо, не нанося порезов. Настоящий виртуоз. Маус похлопал себя сначала по одной щеке, потом по другой. Ему скоро исполнится тридцать один, а у него еще нет и намека на морщины.

Кстати, женщинам его внешность нравилась именно из-за кожи. Никаких бородавок, никаких оспин, — не то, что у большинства его знакомых. Приятное лицо, к которому любой женщине приятно прикоснуться. Маус улыбнулся и увидел в отражении витринного стекла собственную улыбку, а затем дородного мужчину — тот как раз вставал из парикмахерского кресла. Здоровяк пригладил виски, после чего, взяв у Тутлса полотенце, вытер с пальцев масло, которое парикмахер втер ему в волосы.

Маус не знал имени этого человека, даже не удосужился спросить, как его звать. Это не его метод в отличие от Лански, который умеет разговаривать так, что его собеседник, сам того не подозревая, выкладывает ему как на блюдечке всю свою жизнь до самой последней подробности. Маусу не нужно было знать имени этой туши, чтобы его прихлопнуть. Достаточно было иметь причину. Лански велел ему это сделать, и причина появилась. Лански сказал, Маус сделал. Таким вот образом совершались дела.

Здоровяк что-то сказал Тутлсу, и тот рассмеялся нарочито деланным смехом. Маус знал, что парикмахер никогда так не смеялся, — откидывая назад голову и открывая рот. Ни дать ни взять цирковой тюлень в ожидании рыбешки. Он помог своему клиенту влезть в пальто и протянул ему шляпу, которую тот надел, затем открыл дверь. Это сразу подсказало Маусу, что этот тип — важная птица. Лично с ним Тутлс никогда себя так не вел.

Бросив недокуренную сигарету на тротуар, он не стал затаптывать окурок каблуком, зато принялся ждать. Толстяк раздумывал, в какую сторону пойти на восток в Ладлоу или на запад в Орчард. Куда же он все-таки направится?

Впрочем, это неважно. Маус поставил Дьюки ждать на углу, там, где можно пойти в сторону Ладлоу, а Малыш Фарвел будет подстерегать его на пути в Орчард. Если у него случится осечка, то один из них пришьет этого великана.

Пойдет на запад, подумал Маус, и толстяк действительно повернул в сторону Орчарда. Маус крутанулся на каблуках, и уже было сделал шаг, решив, что в витринном стекле направления поменялись местами, однако оказалось, что толстяк все-таки движется на восток, в сторону Ладлоу. Иногда он искренне удивлялся собственной глупости. Что делать? Пришлось развернуться и поспешить в противоположном направлении.

Именно поэтому толстяк и заметил его, или, во всяком случае, ему так позднее показалось. Тот, должно быть, заметил его странное поведение и остановился на секунду, после чего посмотрел на другую сторону улицы. Маус точно не знал, понял ли толстяк, кто он такой, однако он видел удивление в его широко раскрытых глазах. Его будущая жертва развернулась и бросилась наутек.

Это потом он не мог рассказывать об этом без хохота, как, например, Малышу Фарвелу и Дьюки, однако в те мгновения бегство толстяка вызвало у него не столько улыбку, сколько презрительную гримасу. Дородный мужчина был не в состоянии быстро бегать и когда попытался это сделать, бросившись со всех ног в сторону Ладлоу, было видно, как трясутся складки жира у него на затылке.

Маус ни за что бы не позволил, чтобы вместо него беглеца пришил Дьюки, и поэтому бросился следом. Ему не без труда удалось вытащить из кармана пальто револьвер; полы пальто развевались словно на ветру во время прогулки на пароме на Стейтен-Айленде, однако он все-таки выхватил оружие и на бегу сумел взвести курок. Он бежал со всех ног, и расстояние между ним и толстяком с каждой секундой стремительно сокращалось.

— Погоди! — крикнул Маус, в надежде, что беглец обернется, решив, что понял не так и никто не гонится за ним с пистолетом. Маус хотел застрелить его спереди, в лицо, а не в спину. Именно так Лански велел ему пришить этого красавца — выстрелить ему в лицо. Чем бы толстяк ни провинился, дело явно было серьезное — возможно, он обманул Лански или отказался от важной сделки, — но так же, как и имя, причина «заказа» была Маусу совершенно безразлична.

— Погоди! — снова крикнул он, однако толстяк и на этот раз не поддался на уловку и продолжал неуклюже бежать вдоль улицы.

Маус остановился сам, вскинул револьвер — массивный «смит-и-вессон» 38-го калибра со стволом длиной четыре дюйма — и выстрелил бегущему в спину. Раз, два, три. Три пули вонзились в левую часть спины на полпути к лопатке — один выстрел в легкое, Маус знал это — второй на дюйм выше и последний, произведенный в то мгновение, когда толстяк уже падал, вытянув вперед руки, в локоть. На пару секунд он перешел с бега на ходьбу и затем упал на тротуар примерно в футе от поребрика и сточной канавы.

Маус, тяжело дыша, остановился прямо над внушительным телом своей жертвы. Прохожие испуганно замерли или даже присели еще при звуке первого выстрела. Ближе всего к нему находилась какая-то вертлявая девица лет восемнадцати, типичная жительница Нижнего Ист-Сайда, довольно симпатичная, но с избыточным количеством косметики на лице. На мгновение их взгляды пересеклись. Маус улыбнулся ей, и, как ему показалось, она машинально улыбнулась в ответ. Вы только подумайте, ведь у него в руке «смит-и-вессон»!

Дьюки устремился к нему, но не бегом, а быстрым шагом, чтобы прикрыть на тот случай, если что-то случится. Маус хотел сам прикончить жертву, однако на то, чтобы перевернуть эту тушу, у него ушло бы чертова уйма времени. Толстяк весил никак не меньше двухсот восьмидесяти фунтов.

Однако Маус поднапрягся и перекатил толстяка на спину и увидел, что тот все еще жив. На его белой накрахмаленной рубашке не было видно крови, ею был перепачкан лишь рукав на локте. Пули 38 калибра, несмотря на огромную массу жертвы, прошили ее навылет. Зато губы были в крови, которая стекала по обеим сторонам подбородка. Но в глазах толстяка еще теплилась жизнь, и они пристально смотрели на Мауса.

Маус нагнулся над ним, не обращая внимания ни на шум окружавших его прохожих, ни на шарканье подошв Дьюки о мостовую, когда тот подошел к нему ближе. Он наклонился к жертве, чтобы толстяк разглядел его лицо.

— Мейер Лански посылает тебе привет, жирный мудак! — произнес Маус тихо, чтобы девушка, застывшая в дверном проеме в нескольких футах от него, не расслышала его слов. Затем он выпрямился и, нацелив «смит-и-вессон» толстяку прямо в нос, нажал на спусковой крючок. Раз, два. Во второй раз чуть выше первого. Прямо в лоб.

Каждый раз, когда в него впивались пули, тело толстяка дергалось. Маус знал, что уже первая пуля сделала свое дело. «Черт побери, — подумал он, убедившись, что толстяк испустил дух, — такое гладкое бритье и пошло насмарку!»

Вытащив из кармана сложенную пополам пятидолларовую банкноту, он засунул ее в рот мертвецу. Это означало, что убитый имел несчастье перейти дорожку Мейеру Лански.

— Леонард! — раздался у него за спиной голос — негромкий, усталый или просто испуганный. Маус понял, кому он принадлежит еще до того, как обернулся. Тутлс. Старик выскочил из парикмахерской, услышав первые три выстрела.