Читаем С дебильным лицом онлайн бесплатно

А н н у ш к а: А у тебя есть повесть о любви?

И р а: Да они у меня все в общем-то о любви…

А н н у ш к а: Нет, именно о любви, о взаимоотношениях мужчин и женщин.

И р а: Наверное, нет.

А н н у ш к а: Напиши, пожалуйста, такую повесть. Мне срочно нужно все знать о любви…

“Hello Tanya! [1]

You have the look of my dreams the most pretty face. My name is Yannis and I am 41 years old and 1.80 m tall. I am living in Athens, in Greece. My first profession is underwater archaeologist (I spent more than 10 years excavating ancient shipwrecks, studying the finds and expose to the museums) but I have also my own business (importing luxuary swiss watches). I love the sea, travelling and discovering interesting new people, places and cultures. I need communication like fish need the water. I am leo of sign (born the 15 of August). I wish to know more about you and your life there. Do you know Greece? Нave you ever been here? I hope one day you will accept my invitation and give me the opportunity to be your guide here. I am sending you a couple of my photos. I hope you like them.

Yours, Yannis”.

“Привет, Таня!

У тебя самое замечательное лицо из моей мечты. Меня зовут Янис, мне 41 год и я метр восемьдесят ростом. Я живу в Афинах, в Греции. Моя первая профессия — подводный археолог (я провел 10 лет, доставая со дна моря античные находки, которые потом попадали в музеи), но у меня также есть свой собственный бизнес (импорт дорогих швейцарских часов). Я люблю море, путешествовать и знакомиться с новыми людьми, местами, культурами. Мне нужно общение, как рыбе нужна вода. Я лев по знаку зодиака (рожден 15 августа). Я надеюсь больше узнать о тебе и твоей жизни. Ты знаешь Грецию? Ты была там? Я надеюсь, однажды ты примешь мое приглашение и дашь мне возможность побыть твоим гидом в Греции. Я посылаю тебе парочку своих фотографий. Надеюсь, они тебе понравятся.

Твой Янис”.

Снег местами уже сошел, земля оголилась — мокрая, черная, непролазная грязь вперемежку с прелыми листьями и мусором. Солнце светило по-весеннему радостно, но только еще больше подчеркивало впечатление убогости и нищеты. Два корпуса интерната, котельная и хозпостройки в весенней грязи — все выглядело заброшено и сиротливо.

Делегация — люди, волею судьбы и должности вынужденные посетить это место, — чертыхаясь, осторожно ступали за бодро шагавшим впереди директором интерната в больших кирзовых сапогах. Наконец, миновали территорию и вошли вовнутрь, брезгливо отряхивая снег с обуви и заранее морщась.

— Проходите сюда, — радушно махнул рукой Сергей Иванович Шанин, директор детского дома-интерната, — в этом корпусе нормальные детки. Более-менее, конечно. Они ведь у нас все умственно отсталые, дебилы, дауны, аутисты по диагнозам. Специфика у нас такая.

Пока гости в сопровождении санитаров поднимались по лестнице, он рассказывал:

— В этом корпусе тяжелых нет. Они здесь у нас все общительные, гостей любят. Некоторые даже в школе учатся. У нас здесь для них специальная школа организована.

— Сколько классов они у вас оканчивают: семь, девять? — спросил кто-то.

— Что вы, для большинства научиться есть ложкой и завязывать шнурки — огромное достижение, — вздохнул Шанин, но тут же с гордостью добавил. — Но есть те, кто учится считать и читать.

Поднялись на второй этаж.

— Вот тут у нас палата девочек… — продолжал рассказ директор, медленно двигаясь по коридору, а кто-то из санитаров вполголоса предупредил:

— Вы поаккуратней…

Татьяна шла вслед за всеми в каком-то неопределенном волнении.

Дети действительно оказались общительными. В коридор изо всех палат тут же высунулись любопытные мордашки. Но одного взгляда на эти лица было достаточно, чтобы понять их диагноз. Что-то было во всех этих детях не то… Помимо обычного детского — искреннего и светлого — у каждого за спиной стояла, как судьба, страшная болезнь. Любопытство выражалось у всех по-разному. Кто-то из них был болезненно возбужден, и чувствовалось, что возбуждение это мучительно для самого ребенка, что управлять им он не может. Подходит, заговаривает, делает неопределенные порывистые движения руками, сбивается и путается, и нервничает еще больше. Кто-то наоборот, следит за пришедшими настороженно, молча, тяжелым взглядом исподлобья, готовый в любой момент бежать и прятаться. И во всех вместе — что-то животное, не облагороженное разумом, инстинктивное; все они, как маленькие напуганные вторжением зверьки.

Татьяна послушно заходила в палаты, куда заводил их директор, и разглядывала, разглядывала этих детей, не в силах оторвать глаз от их лиц в каком-то похожем, болезненном любопытстве.

По большому счету ей, специалисту по работе с депутатами, делать здесь было нечего и ехать было незачем. Избирательная комиссия, где Шанин был председателем, а она — его правой рукой, работала бы вне зависимости, представляет она себе его основную работу или нет. Но Шанину захотелось показать ей, а ей — развеяться.

Татьяна уже десять раз пожалела о своем глупом желании. До этого момента она, как и большинство людей, предпочитала жить своей жизнью, плыть на своем надежном атлантическом лайнере с высокими бортами, и не знать о существовании подобных заведений. У нее самой детей еще не было, но она не сомневалась, что ее ребенок непременно родится здоровым, красивым и умным.

А теперь вот пришлось идти вслед за депутатами и кандидатами в депутаты, за разговорчивым Шаниным по бесконечным коридорам с обшарпанным полом и облезшими стенами. И заглядывать в палаты с лежачими — не детьми уже, а какими-то полуфантастическими существами с бессмысленным взглядом и слюной изо рта. А около каждой палаты стоит нянечка с большими красными руками, которая целыми днями кормит, поит, таскает на руках в ванную, меняет тряпки, которые, были бы у интерната деньги, можно было бы заменить памперсами, стирает их и вешает сушиться в специальную комнату. А по бокам идут санитары и молча, но строго оттесняют детей, пытающихся дотронуться, схватиться ручонками за незнакомых и интересных людей. И санитары идут, чтобы не допустить этого, чтобы не было гостям неприятно.

— У нас в интернате соблюдается строгий режим. Дети встают в восемь утра и в восемь вечера ложатся. Есть еще тихий час. У нас ведь персонала почти столько же, сколько детей, да и то не хватает. И люди не могут находиться здесь круглосуточно, у них ведь свои семьи… — коридор, наконец, закончился, и Шанин остановился.

— И все детки спят по двенадцать часов? — удивился кто-то из гостей.

— Ну… некоторым мы помогаем спать… А в тихий час они спать не обязаны. Мы не настаиваем — лишь бы тихо было. А кто хочет заниматься своими делами — пожалуйста.

— Какие у них могут быть дела? — не выдержала Татьяна: это был настолько чуждый ей, непонятный и неестественный мир, что ей хотелось хоть как-то определиться.

— У них же есть свои дела, — пожал плечами директор, — кто-то фантик складывает, кто-то веревочку цветную на палец наматывает.

Уходили по другому коридору. Шли на сей раз быстро, задыхаясь от тяжелого больничного запаха. Как голова, бывает, не выдерживает потока информации и хочется всеми силами избавиться от перегрузки, отдохнуть, так тут не выдерживала душа. По крайней мере, у Татьяны. Непонятная, не известно откуда взявшаяся, почти физическая боль скручивала ее изнутри.

Но хотелось испить эту чашу до дна. Как будто расплатиться по прошлым долгам за все свои тридцать лет сытой, уютной, тепличной жизни, полной любви и понимания.

Татьяна отстала, заглянула в ванную, чтобы увидеть то, что она и представляла: старые, плачущие ржавыми слезами трубы, отколовшуюся местами плитку, чугунные ванные. Заглянула и увидела сразу, представила себе, как нянечки окунают в эти чугунные ванны этих чужих нелюбимых детей.

А дети знают только эти усталые руки. И ничего другого не узнают за всю свою короткую не столько из-за диагноза, сколько из-за того, что не нужны они никому в этом мире, жизнь. В восемнадцать лет их переведут в другую тюрьму — дом-интернат для взрослых. Но они никогда не станут взрослыми. И всегда будут ждать.

— Есть какая-то надежда на их усыновление? — спросил кто-то еще в самом начале, но директор, санитары и нянечки только дружно вздохнули.

И никому из детей этого не объяснить. Даже тем, кто научился пользоваться ложкой и самостоятельно завязывать шнурки.

Татьяна вышла из ванной комнаты и поспешила догнать уже далеко ушедших вперед людей. Но не тут-то было. Осмелевшие дети обступили ее и заговорили все хором, дергая ее из стороны в сторону. И только одна девочка оказалась сообразительнее всех. Выглянув из палаты и увидев потерянно стоящую новую для себя женщину, она опрометью кинулась к ней. И прямо с разбега прыгнула на Татьяну, обхватив ее руками за шею, а ногами за талию. Татьяна едва устояла на ногах: девочке было лет десять — двенадцать, но, несмотря на худобу — руки-тростиночки, тонкую шейку, — весу в ней все-таки было килограмм под сорок.

Девочка прыгнула на растерявшуюся Татьяну, обвила руками, прижалась всем телом и замерла с дебильным, бессмысленно счастливым лицом.

Прибежали санитары, оторвали ее от Татьяны, выкрутив руки, унесли в палату. Татьяна уже и своих догнала, и спускались все по лестнице прочь, а крик ее, отчаянный, нечеловеческий, все звучал — завис в душном воздухе, остался.

Татьяна выходила в соседний кабинет сделать ксерокопии, забыв телефон на столе. Вернулась, лениво подошла к нему, предвкушая. И снова предчувствие не обмануло ее — был неотвеченный звонок: “Андрей”. Она довольно повертела в руках телефон, улыбаясь. Но отвечать не стала. Прошлась, приплясывая, по кабинету от двери к окну. Благо она была единственным работником отдела по связям с общественностью и работе с депутатами администрации и могла делать что угодно, не таясь.

Татьяна и сама не заметила, как в один прекрасный день в ее голове начался тот самый нескончаемый разговор с ним, по которому женщина всякий раз безошибочно определяет свое неравнодушие к определенному мужчине. По нескольку раз в день, даже в рабочее время, она ни с того ни с сего начинала про себя что-то объяснять ему, рассказывать, делиться переживаниями, просто думать о нем: где он, что делает. Слишком много лет прожила она от рождения, слишком много событий произошло, слишком много людей возникло в ее жизни, выполнило свою функцию и отошло на задний план, забылось. Слишком много она про себя и про мир знала, и все это ей хотелось рассказать кому-нибудь, кто бы выслушал. А кому же, как не мужчине, который рядом, поведать это как откровение? Как же иначе он поймет ее, узнает, полюбит?

Подошла к окну, прижалась к стеклу лбом и замерла. За окном была весна. Лужи, в которых отражалось пронзительно голубое небо, проталины с необыкновенно черной мокрой землей. С сосулек на крыше шлепались большие веселые капли. Совсем как в детстве, когда каждая весна как в первый раз.

Татьяна машинально собрала бумаги, сложила на столе стопочкой, оделась, выключила обогреватель, свет, спрятала подальше в сумочку телефон и вышла. Домой ехать не хотелось. Неделя выдалась тяжелой — хотелось развеяться. Она решила побродить по магазинам. Весна любую женщину располагает бродить по магазинам. Весной как-то по-особенному хочется выглядеть хорошо: красиво, молодо, бодро. И сегодня Татьяна как никогда, отчаянно, хотела соответствовать московскому глянцевому эталону современной женщины: одетой с иголочки, уверенной в себе, независимой. Днем она испуганно звонила подруге и кричала в трубку: “О ужас! У меня целлюлит! Что делать?!” — и та что-то советовала, например, увлечься ароматерапией: капать в крем для тела апельсиновое масло, и тогда время и старость отступят.

Танечкиной тайной слабостью была покупка туфелек и вообще самой разнообразной обуви. И здесь она была вполне заурядна: этим явно грешит каждая вторая. Остальные, как Танечка, тайно. Может быть, все хотят быть похожими на героиню популярного американского телесериала, спускавшую на туфли все деньги. Или — пытаются соответствовать некоему образу, тиражируемому глянцевыми журналами, которые спонсируются в том числе и обувными магнатами. Танечка же никогда не пыталась докопаться до причины своей страсти: обувь ей снилась. Ей казалось, стоит только купить дорогие, вкусно пахнущие свежей кожей туфли на высоком каблуке, как все и сразу в этой жизни удастся.

Вот она, беспощадная сила рекламы: едут в розовом “кадиллаке” молодые женщины, весело смеются, высовывая над розовыми дверками длинные глянцевые ноги. Главное — каждый день брить ноги, и будет у тебя и розовый “кадиллак”, и море с пальмами за окном, и счастья — сколько хочешь. Главное — каждый день брить ноги, пользоваться дорогими духами, покупать в кредит бытовую технику… А если вдруг у тебя не получается стать счастливым, сделав все, на чем настаивала реклама, сам виноват. Сам что-то упустил, что-то не докупил, куда-то не успел. И будешь теперь коротать свои дни в одиночестве, ибо ты — неудачник, и другого никакого счастья не бывает.

Татьяна, все больше расслабляясь и розовея от возбуждения, бродила по всем магазинам, попадавшимся на пути. Присматривалась и принюхивалась ко всему подряд: тряпкам, парфюмерии, дорогим канцелярским товарам, косметике, белью. Она уже успела купить новую помаду, пудру, кружевные трусики нежно-персикового цвета — процесс покупок затянул ее в свои сети, завладел ею. И тут же, как нельзя кстати, подвернулся ей обувной магазин.

Татьяна — в светлом полупальто, шляпке, дорогом костюме — с изящной обувной ложечкой в руках, красиво выставив ногу в туфельке, любовалась ее отражением в зеркале. Надела и другую. Прошлась по просторному торговому павильону. Туфли, что присмотрела Татьяна, были коричневые. И теперь она, приподнимая юбку-макси и любуясь уже не только ими, но и своими лодыжками, икрами, стараясь принять самую эффектную позу, решала вопрос — что это повлечет за собой. Коричневая сумочка у нее была. Но она была старая, как вдруг стало казаться Татьяне, и не смогла бы соответствовать новым туфлям. Придется покупать сумочку.

Ах, как хочется избавиться от всего черного в гардеробе! Коричневый — теплый цвет. Он ассоциировался у нее с живым цветом древесных стволов, песка на пляже… Хорошо бы еще костюм новый прикупить. Или нет. Ну его — костюм этот. Татьяне вдруг страшно захотелось сменить его на платье. Не летнее, а строгое такое — до пят, воротник стоечкой — но в то же время женственное, плавно обтекающее все изгибы тела. Она покружилась на месте, будто все туфлями любуясь, а сама уже видела себя в новом платье. Только вот какой цвет выбрать?

— Женщина, вы будете туфли брать или нет? Мы уже закрываемся, — окликнул ее безликий голос.