Читаем Русский жиголо онлайн бесплатно

Рано или поздно я откроюсь. Ну, ты поняла, куколка. Рано или поздно – шикарная толпа перед входом, громкая музыка и вспышки, телевидение и глянец, политики и бизнесмены, Никас Сафронов, Ксения Собчак и Оксана Робски, Андрюха Фомин, Федоров и Венгеров, вся эта старая гвардия, плюс парочка молодых английских рок-идолов под героином и какой-нибудь настоящий герцог из маленького, но гордого европейского государства. Врубилась? Да, да. Вот именно, детка, ведь речь идет о месте, которое делаю я. Лично.

И уже скоро. Не сегодня-завтра. Помещение найдено, команда собрана, небольшая заморочка с инвестором, но я над этим работаю. Деньги будут, обязательно будут – и это не просто очередная ебаная установка, по совету доктора Курпатова, это недалекое будущее, вот именно, ага. Так что жди, жди, скоро – лавэ, проект, бизнес-план, архитектор, получивший какую-то там охеренную премию в Штатах, и лучший в Москве персонал: итальянец шеф-повар, ну тот, что кормил трюфелями нефтяных олигархов в «Palazzo Ducale», модные татуированные бармены и две известных столичных педовки-кондитеры. Площади и бабло позволяют действовать с размахом, так что новейшее кухонное оборудование, барная стойка и часть мебели изготавливаются на заказ, это вам не стандартная поебень, полученная на халяву у Bacardi за три года эксклюзива, даже униформу шьет на заказ японский дизайнер, ну тот, что делал для Puma эти прикольные кроссовки, будто запачканные кровью, Miharaya Asuhiro, или как его там, впрочем, не важно, не важно, ведь главное – на стенах висят принты Дэмиана Херста и (кое-где) мозаика Оли Солдатовой. Алкогольные брэнды записываются на прием. «В очередь, в очередь!» – кричу я им. То нарисуется Мишка Семиз со своим «бризером», то Дима с водкой «Веда», а то и Рустам Тарико битый час рыдает в трубку. Короче, без лишних слов ясно, что у меня будет все так, как и должно быть в первоклассном месте. Горобий кусает локти. Новиков набивается в друзья. Оганезов в шоке. Я уж не говорю об остальных, их-то уже просто не существует!

Ладно, чего там, куколка, ждать осталось недолго. Очень скоро я откроюсь, и это будет не какой-нибудь беспонтовый lounge с деревенской претензией на модность, очередная безликая штамповка, богадельня для стареющих ловеласов в Lacosta и необразованных малолетних шлюх в D&G, а самое закрытое, самое правильное место в Москве. Уж поверьте, это я умею. И как только это случится, я первым делом запарюсь с саундтреком. Многие думают, что звук имеет значение лишь на дискотеке или в DJ-баре. Смешно объяснять такие простые и понятные любому недоразвитому ребенку вещи, но я, пожалуй, повторю прописную истину. Так, на всякий случай, детка. Для тех, кто не в курсе.

Так вот. Звук для правильного места так же важен, как и дизайн интерьера. Серьезнее стоит относиться только к еде и наличию стеклянных полочек для кокаина в туалетах. Короче, фишку надо рубить, фишку. Я открываю даже не заведение, нет, я открываю тему, целую тему ресторанного такого и немного даже что ли клубного типа, куда нельзя будет вот так вот запросто завалиться с улицы в компании дешевых потаскух, накачанных амфетаминами. Это будет место, куда люди стремятся попасть, где мизерные порции органической дряни стоят немереные бабки, по плазмам транслируют порно манго, телки сплошь в босоножках Jimmy Choo и Manolo Blahnik, городские подонки жмутся в очереди перед входом, а аудиопрограмма эклектична до безобразия. Вот именно, а ты что думала? Эклектика во всем – в еде, в оформлении интерьера и в музыке, потому что главное, чтобы звук точно соответствовал времени суток и атмосфере в зале. Всех правильных людей в этом городе задолбали уже стандартные миксы из технохитов.

В общем, музыкальная политика следующая. В будни я не буду сильно извращаться, достаточно крутить беспроигрышные варианты, типа черного пианиста Джо МакБрайда или, наоборот, гитариста Пола Брауна, хотя нет, он белый, а я, в целом, за цветных, несколько прифанкованных ребят. И тут очень подойдет какая-нибудь команда вроде Bona Fide, или даже саксофонист Дэйв МакМюррей, хуй с ним, пусть крутит свою шарманку, телки любят сопли, но только все это в течение недели, я говорю, в серые рабочие будни.

А в пятницу-субботу у нас ведь будет не протолкнуться, клуб открыт круглые сутки, и afterparty перетекают в угарные вечеринки.

Денис Симачев презрительно морщится на творения Солдатовой, Богдан Титомир спит в VIP'e, Ульяна Цейтлина демонстрирует новые сиськи, а серьезные дядьки из политики косят под клубных наркоманов и рыщут в поисках дилера, не снимая солнечных очков от Prada. И вот тут уже надо работать с диджеями, разъяснять свою позицию, твердо стоять на своем, чековать их playlist'ы, короче.

С утра играет Панин, дает такой electroclash старинный, всех этих Cheeks On Speed и иже с ними, чтобы мурашки по коже и атмосфера Лондона, днем Smash и Катрин Весна подпускают гламура, а уже ночью Шушукины, Кубиковы, Зорькины, Санчесы и Хельги хуярят deep techno или tech-house, жестко и быстро, посылая упругий бит прямо в стеклянные мозги посетителей. А пару раз в месяц – привозы звезд, без всякого наебалова, никаких вторых составов, вот уже и старый приятель Timo Maas все звонит из Франкфурта и спрашивает: «Когда?», – а я прошу подождать, потому что на очереди Dj Sasha и Danny Tenaglia…

Итак, в середине дня, когда те, что никак не могут угомониться и тщетно пытаются соскочить на тихом, хуяча семнадцатый уже по счету лонг-айленд и мечтая о постели, хотя знают наверняка, что заснуть теперь удастся не скоро, ведь покурить ни у кого нету, а те, что недавно пришли, только начинают потихоньку вставляться виски-редбулом и небодяженным «первым» (еще бы, у меня ведь работают лучшие дилеры в городе), мы втыкаем хиты Rolling Stones, Doors, Clash, New York Dolls и тому подобное старое рок-н-ролльное дерьмо.

Вот так, ребята, в эфире те самые песни, под которые ваши папы раскладывали ваших мам, в общем, классика, классика, мать ее, но никакого китча, никаких розовых соплей, никаких ебаных The Beatles или группы Queen, нет уж, увольте!

Чуть позже ветеранов рок-сцены сменяет легчайший French, постепенно превращающийся в funky, с засэмплированными негритосскими вздохами-выкриками, вроде: «ooh baby, yeahh baby, fuck me harder», энергии уже через край, дальше – миксы из альтернативного хип-хопа, доходящие вдруг в своей кульминации (где-то около двух часов ночи) до самого решительного tech-house, жесткого и дипового a'la клуб «Крыша Мира» под утро.

Часам к семи утра надо дать людям расслабиться, агрессию поменять на сладкую истому, диджей заводит smooth jazz, какое-нибудь сексуальное даунтемпо с таким порочным женским вокалом, что даже у накокаиненных встает, а телки текут и трутся друг о дружку, ну вы знаете, как это бывает, поди, видели в клипах Busta Rhymes, уж точно.

Короче, все понятно без слов и не стоит так уж сильно на этот счет вытряхаться. В общем, фишку надо рубить и осознанно избегать занудства lounge, когда один трек настолько похож на другой, что кажется, будто проигрыватель заело. Заевший проигрыватель! Вот что запросто может привести к смерти заведения. Ну и отсутствие стеклянных полочек в туалетах.

– Представь, – неожиданно громко говорит Макар, – что тебе предлагается сделка.

– Ну? – вздрагиваю я, выныривая из своих сладких грез и уныло рассматривая блюдо с цветной капустой, стоящее на столе.

– Посмотри вон на того придурка, – Макар кивает куда-то в угол ресторана.

– Ну, – повторяю я, ковыряя в капусте вилкой. Мысли о клубе плавно сдвигаются в сторону. Меня не то чтобы абсолютно отпускает, нет, маячит нечто бесформенное на горизонте, мутные толпы на входе, осаждающие фэйсконтрольщика, Умар Джабраилов и красавчик Алишер, и я точно знаю, что все это: облако, призрачное нечто, дымка, туман, завеса – на самом деле и есть мой клуб, самый прекрасный, самый фантастический проект в московской индустрии развлечений. Одновременно я думаю о том, что мне предстоит как минимум два месяца жесткой диеты, никакого мяса, никаких десертов и алкоголя, если я хочу войти в летний сезон с нормальным весом.

– Нет, ты посмотри, – настаивает мой друг. – Ему вот диета ни к чему. Ест все подряд, даже, подумать страшно, гамбургеры, а все такой же стройный, как в двадцать.

Я подношу маленький кусочек капусты ко рту и пытаюсь заставить себя положить ее в рот. Мне необходимо хоть что-то, что сможет подбодрить меня, дать импульс, заряд, минимальный настрой для того, чтобы справиться с этим отвратительным овощем. Здесь к месту был бы косячок или старина Prince, только не ранний, а что-нибудь из более позднего, вроде песенки «Musicology» с одноименного альбома 2004 года.

крутится в моей голове.

– Так ты посмотришь или будешь делать вид, что я не к тебе обращаюсь?

Вот в этом весь Макар.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – бормочу я вроде как про себя. – Ты чересчур настойчив. Это, конечно, неплохое качество, но у тебя оно развито чрезмерно. И многих женщин это обламывает. Так что фишку надо рубить.

– Фишку? – переспрашивает Макар на редкость омерзительным фальцетом. – То есть быть таким мягкотелым придурком, как ты? Нет уж! Телки любят сильных мужиков.

А ведь этот диск Prince мне нравится практически весь. Но больше всего, куколка, я тащусь от ужасно грувовой, качающей вещи «Illusion, Coma, Pimp & Circumstance» и следующей за ней сентиментальной «A Million Days». Хотя и «Call My Name» ничуть не хуже.

Ooh Call My Name

кажется, я даже напеваю это вслух, кажется, Prince поет вместе со мной.

Я закрываю глаза. Я прислушиваюсь к себе. Алло, детка, посмотри, я так романтичен сегодня, именно здесь и сейчас, в этом стремном кафе, над тарелкой отвратительной безвкусной растительной дряни. Вот я слушаю, как Prince ласково ноет в моем сердце. Под такую музыку приятно расставаться с женщиной. Ранним утром оставить ей, спящей, короткую записку с глупыми словами, немного помедлить, порыться в ее сумочке в поисках черной карточки American Express и выйти за дверь номера люкс отеля Burj Al Arab. Катить в маленькой смешной зеленой машинке навстречу солнцу вдоль линии моря и слушать «The Greatest Romance Ever Sold», глотать соленые слезы и вспоминать ее запах, голос, прикосновения и взаимные проникновения. Пусть Prince поплачет за меня. Пусть он поплачет…

– Телки любят сильных, – говорит Макар. Он никак не может угомониться, он, бывает, принимает близко к сердцу то, что, казалось бы, не имеет к нему и малейшего отношения. Сейчас, например, он убежден, что его святой долг направить меня на путь истинный, раскрыть мне глаза. – Они ненавидят слабовольных лощеных кретинов. Мужик должен быть изрядно помят, мрачен и малословен. Вот тогда их реально вставляет. Накрывает реально, как кошек от валерьянки.

На нем голубая рубашка поло от Burberry, бежевый джемпер Prada и идеально выглаженные брюки Lanvin. Конечно, именно такой человек и должен рассуждать о преимуществах расхристанного стиля!

напеваю я.

– Да чего там, они же подсознательно хотят хоть раз в год получать крепких увесистых мужских пиздюлей. Бабы по своей природе мазохистки, можно даже сказать, рабыни, только признаваться в этом не хотят, запудрили себе и нам мозги всяким феминистическим дерьмом, а кто это дерьмо, спрашивается, придумал?

пою я.

– Тебе хоть ясно, почему эта сука Клара Цеткин провозглашала независимость и равные с мужиками права?

– Я не интересуюсь историей, приятель.

– Ты просто идиот! Ну, подумай, подумай, придурок, о Кларе Цеткин!

– Признаться, я очень смутно представляю, кто она вообще такая.

– Ты серьезно? О боже, да ты – клинический случай. Ты же должен был проходить это в школе!

– А! – говорю я и заставляю себя проглотить небольшой склизкий комочек капусты, неожиданно оказавшийся в моем рту. – А! Это та самая женщина-математик.

– Холодно, Филипп, холодно. Напрягись, прошу тебя. Ну! Клара Цеткин, революционная борьба…

– Все, вспомнил. Спасибо, старик, а то я действительно испугался, что на мою память оказали большое влияние транки. Вспомнил. Она стреляла в Ленина, верно?

– Ты непроходимый идиот. Ну это же та самая Клара Цеткин, борец за права женщин, революционная оторва, все моталась по лагерям, все никак не могла угомониться.

– Ага.

– Ну, напрягись чуть-чуть! Ты как думаешь, почему это она все мутила?

– Она была женой Троцкого, что ли?

– Да нет. Ты конченый кретин. При чем здесь Троцкий? Цеткин – немецкая революционерка! При чем здесь Троцкий?

– Вроде не при чем.

– Вот именно. А все дело в том, что она была жутко страшная, еще хуже, чем Крупская.

– Да ты что! – говорю я, медленно пережевывая капусту.

– Да! И на нее ни у кого не вставал! Она и так и сяк – безрезультатно! И вот она от безнадеги, от угнетения своих природных эротических позывов возненавидела всех самцов вокруг. Весь мужской мир.

– «It's a man's, man's world», – мурлычу я себе под нос.

– И ладно бы эта Цеткин стала просто очередной активной лесбиянкой, их, кстати, на зоне именуют ковырялками, а знаешь почему?

– Господи боже!

– Впрочем, это не важно, не важно, так вот, эта активная сука даже на это, на лесбийскую любовь, на извращенную ориентацию оказалась неспособна.

– Что извращенного в однополом сексе? Похоже, ты дикий человек с абсолютно дремучими представлениями, приятель.

– А ведь ее и женщины не хотели, сторонились, презирали даже. Представляешь?

– Ну и что?

– В смысле?

– Ну, к чему ты все это прогнал?

– Да я объясняю тебе смысл всего, что происходит вокруг. На примере Клары Цеткин. Ее никто не хотел – и вот, пожалуйста, ей пришлось быть сильной, бороться, и теперь у нас есть праздник Восьмое марта.

Тут уж я молчу.

– А на самом деле самки ищут сильного самца.

Мне снова нечего сказать.

– Они ищут того, за кем можно укрыться, как за ебаной каменной стеной, и спокойно рожать, благоустраивать свою вонючую пещеру, постепенно превращая ее в коттедж на Рублевке, в них просто заложено все это…

– Я теряю нить, приятель, – только и говорю я.

– Они всегда ищут настоящего мужика, – говорит он, – а все эти прилизанные загорелые мудилы с глянцевых обложек, кубики на прессе, причесочки там, увлажняющее молочко, пирсинг, татуировочки… Вся эта нелепая начинка твоих педрильных журналов…

– То есть? – только и спрашиваю, тихо и коротко, лишь для того, чтобы снова погрузиться в отрешенное молчание.