Читаем Русский Сюжетъ онлайн бесплатно

В оформлении обложки использован портрет

Натальи Николаевны Пушкиной

работы В. Гау

Прошлое не исчезает. Какие бы цифры ни значились на наших календарях, невидимое, неслышное, оно остается с нами. Но его таинственное присутствие обнаруживается, лишь когда мы сами того захотим.

И тогда память, подхлестнутая воображением, делает свое дело. Завеса времени падает. Давно ушедшее прибли­жается настолько, что лица участников давних событий встают как живые, словно обращаясь за сочувствием и по­ниманием

Жизнь – лучший романист. У нее в запасе огромное количество сюжетов, из которых она складывает челове­ческую судьбу. Для героев этой книги все давным-давно определилось. И поставлена точка. Но призадумаешься – и ловишь себя на мысли, что свершившееся и не свершив­шееся в их жизнях имеет отношение к нам. Стоит ли удив­ляться? Мы все незримо связаны принадлежностью к Рос­сии, ее истории, а судьбы людей знаменитых и безвестных во всей своей неисчислимости, в сущности, и составляют один большой «русский сюжет»...

В тот день московский дом Щербатовых чуть ли не с рассвета наполнился суетой. Старая нянька Фоминична послала девушек нарезать цветов да поболее, без оглядки на садовника Егора. Тому третьего дня было приказано опустошению клумб – радость-то какая! – не препятство­вать. Молодой барин возвращается! «Сокол мой ненагляд­ный», – начинала всхлипывать Фоминична о своем лю­бимце, но тут же снова напускала на себя серьезный вид и в который раз, кряхтя и охая, обходила большой дом: не ви­дать ли где каких упущений. Нет, их не было. Люстры си­яли, со старых портретов обмели пыль, от паркета тянуло восковым духом, на кухне готовился праздничный обед. Фоминична и туда сунулась с расспросами и советами, но тут же была выдворена поваром Семеном: «Просим не ме­шать!» – «Ишь, важный какой, – бурча себе под нос, нянька все же ретировалась. – Вам не мешать, так от хо­зяйства одна зола останется. Вот ведь кабалу какую оста­вила мне барыня, царство ей небесное! Домину такую, че­лядь непутевую да малых сиротинушек. Ничего, сдюжила! Ей, покойной, с того света попрекать меня не за что. Ваничку отмолила у Господа от пуль вражьих и Наташеньку в невесты подняла...»

Все было верно. Иван и Наталья Щербатовы выросли без матери. Быть может, из-за этого сиротства и образова­лась между братом и сестрой дружба необыкновенная. При большой щербатовской родне они все же всегда держались вместе, тайн друг от друга не имели. Настоящим испытани­ем для Наташи стала разлука с братом: гвардеец Щерба­тов, как только началась война с Наполеоном, ушел вое­вать. Так, от письма до письма, все четыре года и жила Наташа. Писал ей и самый близкий друг брата, его тезка Иван Дмитриевич Якушкин. Он, по существу, вырос у Щербатовых, считался едва ли не членом семьи.

И вот теперь их обоих, прошедших всю войну бок о бок в одном и том же полку, встречал старый щербатовский дом.

«Едут!» – крикнул, вбегая с улицы казачок. Слуга, с утра безотлучно находившийся на крыльце, поспешил, как было приказано, в покои старого князя Щербатова. Тот тотчас появился, выпятив грудь и приободрясь. Набежала вся челядь. Лошади еще не остановились, как из экипажа выпрыгнул молодой князь, за ним Якушкин.

Наташа, стоявшая впереди всей толпы, бросилась к брату, повисла на шее, уткнувшись лицом в жесткий ворот­ник мундира. Опустив ее на землю, Щербатов поспешил к отцу. «Батюшка!» Поцеловал руку, они обнялись. Старик выхватил из кармана платок. «Господи! Слава Тебе!» – прижав руки к необъятной груди, твердила нянька. Иван отыскал ее глазами, обнял, гладя по голове в сборчатом чеп­це: «Ну, будет, будет, нянюшка, живой же!» И тут же обер­нулся, ища глазами друга, который, все еще стоя у экипа­жа, с улыбкой наблюдал эту семейную сцену. «Жан! Да что ты? Иди...»

Молодой Якушкин... Нам доподлинно известно, как выглядел он тогда во дворе щербатовского дома. Осталась великолепная акварель П.Ф.Соколова – Якушкин в гвардейском мундире, с боевыми орденами и крестом за храб­рость. Он получил его после знаменитого сражения под Кульмом. Крест сорвут с Ивана Дмитриевича после 14 де­кабря 1825 года во время гражданской казни. Но это будет потом.

А сейчас так взволнованно и светло лицо двадцатитрех­летнего гвардейца. Позади дороги войны, пройденные с честью, поверженный Париж. Все прекрасное, казалось, впереди. Он молод, здоров, полон идей и проектов. Но глав­ное сейчас не в этом, а в барышне в светлом платье, что когда-то девчонкой храбро плавала с ним на утлом плоту по озерцу старого щербатовского парка. Вот кто снился ему все эти четыре года.

– Сестрица, позволь тебе рекомендовать моего бое­вого друга... э-э-э... – Щербатов хитро скосил глаза на Наташу: узнает ли?

Та решила подыграть брату:

– Позвольте вспомнить... Иван Дмитриевич? Вас, сударь, так, кажется, зовут? – и, подскочив к Якушкину, притянула его за шею и поцеловала.

Потом был обед. Поздравляли отца, дождавшегося сына. Поздравляли молодых офицеров с победой. Некото­рые дамы были в трауре по тем, кто не вернулся с войны.

Вечером, когда все разъехались, Щербатов, Якушкин и Наташа сидели у камина. Наташа просила рассказать о Париже. Тут Щербатов хлопнул себя по лбу: «Забыл! Со­всем забыл!» Он вышел из залы и тотчас вернулся с не­большим футляром в руках.

Наташа радостно ойкнула. Колье, лежавшее внутри, представляло собой широкую золотую цепочку, составлен­ную из ажурных звеньев, которые скреплялись между со­бой гранатами. Самый крупный располагался посередине и мерцал багровой каплей. От него по бокам расходились кам­ни такого же цвета и формы постепенно, к застежке, умень­шаясь.

Щербатов тотчас заставил сестру примерить подарок. Наташа подошла к зеркалу и, надев колье, стала одобри­тельно себя рассматривать. Вдруг в отражении увидела подошедшего Якушкина. Его взгляд смутил девушку.

– Я всегда знал, что вы красавица, – грустно и тихо сказал Якушкин. – А теперь и вовсе...

– О чем это вы там шепчетесь? – крикнул из-за стола Щербатов.

Потом они еще долго сидели и говорили, говорили. Свечи давно оплавились, сквозь высокие окна вплывал рас­свет нового московского утра. Якушкин встал и, откланяв­шись, поднялся на антресоли в отведенную ему комнату. Прежде чем лечь, он достал из баула, принесенного слугой, свой подарок Наташе. Эта была механическая игрушка, соловей в клетке, который, если его завести висевшим на цепочке маленьким ключиком, поворачивал головой вправо и влево, заливаясь нежной трелью. «Какой чудак я, право, – думал Якушкин. – Ну как было не сообразить! Такую пу­стяковину и дарить неловко...»

Якушкин заснул на час, не более. Внизу, как и было договорено с хозяевами, его уже ждал экипаж. Слуга снес багаж. В доме, боясь разбудить вчерашних полуночников, все ходили на цыпочках. Якушкин разыскал горничную На­таши и наказал ей, чтобы, как только она заприметит, что барышня проснулась, поставила бы под дверь вот эту игруш­ку, предварительно заведя ее ключиком. Та лукаво кивнула: мол, сделаю.

...Якушкин был уже далеко на дороге в свое имение, когда Наташа, услышав нежные трели за дверью, открыла ее. Между прутьями клетки была вложена записка по-французски: «Это для Вас, Наташа. Ваш верный Якушкин».

Шло время. Иван Дмитриевич по-прежнему бывал у Щербатовых. Уже не мог не бывать. 10 августа 1816 года он пишет другу Ивану сумбурное, полное недосказанностей письмо: «Я еще не знаю даже точно, что мне сказать тебе, но мне непременно нужно говорить с тобой». Конеч­но, у давних друзей много общих тем, они привыкли обме­ниваться мыслями и выслушивать мнения друг друга, но в данном случае то, в чем хотелось признаться Якушкину, касалось слишком личных вещей. Он всегда говорил на та­кие темы нехотя, как бы превозмогая себя.

Дело в том, что Якушкину было совершенно ясно: он любит Наташу Щербатову. Он всегда, еще мальчишкой, любил ее. А сейчас, когда они оба стали взрослыми, щербатовский дом неудержимо манил его, и все же, пересиливая себя, Иван Дмитриевич вовсе устранился от визитов. По­чему? Он совершенно сбит с толку обхождением Наташи – приветливым, милым, всегда ровным. А ему так хочется за­метить на любимом лице хоть немного волнения при встрече.

 Когда человек вышел с поля брани живым и невредимым, ему кажется, что нет силы, способной преградить дорогу к счастью. Якушкин возвращался не просто на родину, в мирную жизнь, а к девушке, которую давно любил.

Якушкина страшит участь остаться в сердце Наташи на правах почти родного человека, однако не избранника, не любимого мужчины. Но похоже, дело обстоит как раз са­мым печальным образом: для Наташи он еще один стар­ший брат. И ему, дерзко стоявшему под градом картечи, эта догадка казалась смертельным приговором.

Самой Наташе Якушкин пишет много. Страшась уз­нать от нее убийственную правду, он часто повторяет слово «дружба». В сотый раз говорит, какая для него необходи­мость получать от «милого друга» доказательства этой дружбы. Наташа-то в этом ему не отказывает, хотя пре­красно понимает, что речь идет о любви. Его любви, Якуш­кина. И она не знала, как ей быть.

Припоминая свои отношения с Иваном Дмитриевичем, Наташа, честная душа, во всем винит себя. Наверное, она ненароком подавала ему излишние надежды. А ведь заме­тив вспыхнувшую страсть, она по обязанности близкого человека должна была сделать все, чтобы не дать ей разго­реться. Но так приятно чувствовать себя обожаемой, вести увлекательную женскую игру, видеть у своих ног красивого и столь достойного человека!

Когда Наташа спохватилась, было поздно. С отчаяни­ем она пишет брату, как жестоко винит себя в мелочном тщеславии, обернувшемся для Якушкина огромной драмой: «Меня ты должен осыпать упреками, я их заслуживаю... Я ввергла в бездну несчастия друга, любезного твоему серд­цу, товарища твоего счастливого детства... Раскаяние меня мучит... Сколько вероломства в моем поведении! Я понесу кару за то во всю мою жизнь».

Сердцу не прикажешь. Глубоко уважая Якушкина, считая его достойнейшим из людей, Наташа его не любит.

Однако она готова дать согласие на брак с ним. В смятении девушка обращается к брату за советом: как тот скажет, так она и поступит. «Ты должен все знать. Нужно, чтобы ты через мое перо узнал то, что ты, быть может, давно знал в глубине своего сердца... Якушкин меня любит... Его от­чаяние, его болезнь были вызваны крушением всех его надежд... Подумай об ответе, который ты должен мне дать. Покой, я скажу больше, жизнь твоего друга от этого зави­сит. Не бойся предложить мне средство, наиболее верное для обеспечения счастья Якушкина... Я благодарила бы небо, если бы могла вернуть мир этой небесной душе пожер­твованием моих надежд. Мой друг, подумай же о твоем от­вете. Остерегись приговорить твоего несчастного друга, это существо, исключительное по благородству и стойкости сво­их чувств...»

Объяснение друзей вышло тяжелым. Страдая сам и пытаясь говорить как можно мягче, Щербатов сказал о том, что для Якушкина уже не было тайной: для Наташи он друг, брат, но не властелин ее сердца.

Между тем среди окружения Якушкина невозможно было отыскать человека, равнодушного к нему. Он букваль­но пленял и мужчин, и женщин. Вот что писала об Иване Дмитриевиче одна из петербургских барышень, понимав­шая толк в мужском обаянии, Софья Салтыкова: «Он оча­рователен, прекрасно воспитан, умен, имеет, как говорит­ся, прекрасную душу, всеми вообще любим и ценим... Этот молодой человек положительно совершенство».

И вот этот молодой человек держал сейчас палец на спусковом крючке пистолета. От самоубийства его уберег­ли друзья. Поняв, что дело принимает серьезный оборот, товарищи-офицеры принялись дежурить возле него, не оставляя одного ни днем, ни ночью. Насколько это было необходимо, известно от тех, кто не понаслышке знал о событиях на квартире Ивана Дмитриевича, где друзья «несколько раз спасали его от собственных рук».

Драму Якушкина близко приняли к сердцу даже родственники друзей. Мать одного из товарищей в записке, переданной Якушкину, умоляла разрешить ей посетить его и не приводить приговор в исполнение хотя бы ради Наташи. Каково будет ей жить дальше?

«Может быть, я бы вам могла сообщить кое-что утешительное, если бы вы согласились продолжить еще жизнь на несколько дней и позволили бы с вами побеседовать, – писала она. – Я прошу только этой милости...»

Наверное, Якушкин не отказал ей. Но что это могло изменить? Ясно, что ничего «утешительного» убитому горем человеку никто сообщить не мог.

...Постоянно находясь возле павшего духом товарища, друзья надеялись: острое отчаяние долго не продержится, пройдет потихоньку.

Несчастная любовь Якушкина к Наташе Щербатовой обернулась для него большой душевной драмой. Жизнь потеряла в его глазах цену. Будучи членом тайного общества, Якушкин хотел пожертвовать собою ради свободы других. Однако судьба распорядилась иначе...

Несчастной любви Якушкина к Наталии Щербатовой впоследствии многие декабристы уделили в воспоминаниях хотя бы несколько строк, иногда полунамеками, как бы не желая касаться тайны, которая принадлежала не им. Примечательно, что среди крушений и личных тягостных испытаний, выпавших на их долю, любовная драма, пережитая другом, не забылась. Значит, они – корда-то щеголи и герои бесконечных романтических похождений – понимали, что чувство Якушкина к Наташе – особого свойства и не каждому такое выпадает. Их товарищ был не неврастеником или впечатлительным поэтом, а боевым офицером, который три года провел в сражениях. И они видели в Якушкине избранника, которому послано в этой роковой любви изведать большее, нежели довелось им.

...В конце концов организм Ивана Дмитриевича не сладил с тем напряжением, в котором находился. Он опять заболел лихорадкой, подхваченной им еще в походах. Врачи не ручались за хороший исход. Продолжая дежурить у постели больного, друзья думали, что пусть уж лучше смерть от болезни, в беспамятстве, чем от собственных рук, когда навеки губишь свою душу.

А Якушкин меж тем стал поправляться. Всем казалось, что его оставляет не только болезнь, но и то мучительное чувство, которое чуть было не стало причиной гибели. Смешные люди! Неужели кто-то подумал, что он разлюбил Наташу? Она навсегда останется главным сокровищем его сердца. Об этом мы знаем от самого Ивана Дмитриевича: