Читаем Русский романтизм онлайн бесплатно

МАТЕРИАЛЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ИСТОРИИ

Р У С С К О Й Л И Т Е Р А Т У Р Ы XIX-го ВЕКА. I

РУССКИЙ

РОМАНТИЗМ

СБОРНИК СТАТЕЙ

под редакцией

А. И. БЕЛЕЦКОГО

А С A D Е M I А >>

ЛЕНИНГРАД

ПРЕДИСЛОВИЕ

В предлагаемом сборнике читатель найдет несколько

статей, объединенных темой о романтизме в русской лите-

ратуре первой половины XIX-го века. Научное обследование

этого явления у нас начато лет двадцать с небольшим

назад в трудах А. H. Веселовского, /7. Н. Сакулинаt H. К.

Козьмина, / / . / / . Замотина и др. — и, конечно, еиlbе далеко

от каких либо прочных и окончательных выводов. Наука

истории русской литературы XIX-го века вообще еще очень

молода, несмотря на существование большой критической

литературы об отдельных писателях, несмотря на налич-

ность изрядного числа пособий для школы и самообразо-

вания, носящих неоправданное содержанием название

„историй" этой литературы. Поэтому участники сборника

полагают, что и их попытка разобраться в ряде общих

и частных вопросов, связанных с фактами русской лите-

ратуры 30 — 50-х гг. XIX-го века будет небесполезной.

Участников сборника объединили не только общие

историко-литературные интересы, но и общее место ра-

боты. Им являлся в 1917 и следующих годах семинарий по

истории русской литературы XIX-го века, работавший при

Харьковских Высших Женских Курсах под руководством

нижеподписавшегося, — ас 1922-го — историко-литературная

секция харьковской научно - исследовательской кафедры

истории европейской культуры, в 1926 году преобразованная

в научно-исследовательскую кафедру литературоведения

сотрудниками которой и состоят ныне авторы сборника

К сожалению, из результатов работы семинария нам

удается вынести на суд компетентных читателей пока

лишь немногое.

Вступительная статья „Очередные вопросы изучения

русского романтизма" определяет в известной мере задачи

и направление, а также метод следующих за ней этюдов.

В них предлагаются — то опыты изучения отдельных

литературных жанров — с привлечением современной мас-

совой литературной продукции (статьи 3. С. Ефимовой),

то обследование романтической стилистики в известных

ее моментах (статья М. Г. Давидович), то, наконец, /ас-

смотрение отзвуков романтизма 30-х годов в позднейшей

русской литературе (статья М. О. Габель).

Разумеется, авторы не считают, что ил удалось

в этом небольшом круге статей охватить все „очередные

вопросы" изучения русского романтизма. //з того, что во-

просы социологического объяснения данных литературных

фактов в сборнике мало затронуты — отнюдь не следует,

что авторы статей не имеют их в общем плане своих

научных занятий. //о объяснению явлений необходимо

должно предшествовать их описание. А состояние ма-

терьяла русской литературы Х1Х-го века еще таково, что

в регистрации, классификации и описании фактов еще долго

будет ощущаться острая потребность.

А БЕЛЕЦКИЙ

Харьков, январь 1927 г.

А. И. БЕЛЕЦКИЙ

ОЧЕРЕДНЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ РУССКОГО

РОМАНТИЗМА

Сотни страниц в научных исследованиях, посвященных

вопросу о том, что такое романтизм, сотни ответов, данных

с самых различных точек зрения, до сих пор не положили

конца путанице, не развеяли тумана, внесенного этим терми-

ном в историю литературы, в частности русской. Объясняется

эта путаница отчасти тем, что кличкою „романтизм" называют

Явления разного порядка. Называют им идеалистическое

м и р о в о з з р е н и е , сменяющее „в разные эпохи жизни чело-

вечества развившиеся до крайности материализм, скептицизм,

холодную рассудочность или, наконец, то духовное безразли-

чие, которое не делает никаких усилий, чтобы подняться выше

конечных вещей окружающего его мира" (слова 3 а м о т и н а).

Это позволяет говорить не только о романтизме Шлегелей,

Новалиса, Шеллинга, но и о романтизме Вл. Соловьева, но

и о романтизме Петрарки, а если угодно, то и Еврипида и,

в конце концов, расширить значение термина до таких преде-

лов, что в них найдут себе место и Расин, и Диккенс, да и

вообще всякий, у кого можно установить идеализм мировоз-

зрения. Само собой разумеется, что „идеалистические порывы"

еще не позволяют говорить об „идеалистическом мировоззре-

нии", а, между тем, и эти порывы, н а с т р о е н и я точно

также определяются у нас словом романтизм вслед за знаме-

нитой в свое время тирадой Белинского, воспевавшего роман-

тизм, как „желание, стремление, порыв, чувство, вздох, стон,

жалобу на несовершившиеся надежды, которым не было имени,

грусть по утраченном блаженстве, которое бог знает в чем

состояло; мир, чуждый всякой действительности, населенный

тенями и призраками... унылое, медленно текущее настоящее,

которое оплакивает прошедшее и не видит перед собой буду-

щего... любовь, которая питается грустью, и которая без гру-

сти не имела бы, чем поддержать свое существование". От-

сюда легко было сделать вывод о романтизме, как о своего

рода болезни переходного возраста, свойственной и творчеству

отдельных поэтов, и целым литературам на определенной ста-

дии их развития. С этими двумя характеристиками романтизма

и орудовала, главным образом, наша, а отчасти и западно-

европейская критика: и не мудрено, что в число романтиков

у нас попали и Алексей Толстой, и Полонский, и Гоголь,

и Лермонтов, и Бакунин, и К. Леонтьев („философ реакцион-

ной романтики"), и Достоевский („представитель подлинно-

русского романтизма"), и даже Л. Н. Толстой (по суждениям

С е й л ь е р а и др.), и даже Островский („романтик быта"), не

говоря уже о Горьком, Л. Андрееве и символистах, которые

так и остались с укрепляющейся за ними кличкой „нео-роман-

тиков".

Лишь в сравнительно недавнее время обозначилась тен-

денция пользоваться словом романтизм для наименования опре-

деленного литературного стиля. В обиходе русской науки

о литературе термин „стиль" еще только прививается, не

вытеснив старого и более популярного термина „направление":

„направления" же в литературе принято было характеризовать

не столько на основании свойственных им художественных

приемов, сколько опять таки на основании „мировоззрения"

и „настроений". Разумеется, художественный стиль — сово-

купность этих приемов — обыкновенно связан с соответствен-

ными настроениями, определяется соответственным мировоз-

зрением: но обратный порядок не обязателен: идеалистическое

настроение может не требовать для своего выражения непре-

менно романтического стиля. Нужно же, наконец, признать,

что возможны многочисленные разновидности „идеалистиче-

ских мировоззрений" и еще более „настроений", и загонять их

в одну ограду „романтизма" неосновательно, если хочешь

разобраться в явлениях и распределить их по различию их

примет. Здесь то и возникает вопрос, до сих пор не решен-

ный: есть ли романтический стиль — явление, свойственное опре-

деленной эпохе, закрепляемое, хотя бы приблизительно, опре-

деленными хронологическими рамками — или об этих рамках

еще говорить преждевременно, эпоха романтического стиля

еще не изжита и, например, у нас — Брюсов, Блок, Андрей Бе-

лый— завершают „ту поэтическую традицию романтизма! ко-

торая вытеснила в русской поэзии XIX века традицию Пуш-

кина и его предшественников — Державина и Ломоносова"

(Жирмунский).

Вопрос остается пока открытым. Следуя западно-европей-

скому примеру и прислушиваясь к голосу старых читателей

и критиков, историки новой русской литературы обратились

пока к изучению русского романтизма первой половины

XIX века и за последние 16 — 20 лет здесь кое-чего достигли.

Что же мы знаем сейчас о русском романтизме? Немного,

но все же значительно больше того, что могла сообщить

своим читателям авторитетная некогда „История русской лите-

ратуры" А. Н. П ы п и н а. Для нее русский романтизм был

представлен, согласно традиции, деятельностью Жуковского,

несмотря на имевшиеся уже оговорки Т и х о н р а в о в а,

Жданова и др., в 1904 г. получившие широкое развитие

в известной книге А. Н. В е с е л о в с к о г о , после которой

говорить о Жуковском, как о типичном романтике, уже не

приходится. Перечисление Жуковского из романтиков в группу

сентименталистов Карамзинской школы заставило пересмотреть

вопрос о романтизме в русской литературе наново, попытаться

узнать о нем из отзывов и суждений современников — изучить

и самый материал и при этом в единственно верном в деле

изучения литературных стилей направлении, т. е. углубляясь

в толщу явлений, исследуя м а с с о в у ю л и т е р а т у р у , или,

по крайней мере, хотя бы отдельных ее представителей, так

называемых в т о р о с т е п е н н ы х п и с а т е л е й . Таким путем

и пошли Н. К. Козьмин, И. И. З а м о тин, П. Н. С а ку-

ли н, В. И. Р е з а н о в и др., извлекая из мрака забвения

литературные образы Полевого, Марлинского, Одоевского

и других, в свое время занесенных авторитетной критикой

в индекс запрещенных для интеллигентного читателя дра-

матургов, поэтов и повествователей. Накопилось их, нужно

сказать, немало: ни одна литературная история не знала,

пожалуй, такого большого количества „забытых", как рус-

ская. Судьба того или иного нашего писателя XIX века

в истории сплошь да рядом определялась тем приговором,

который во время оно был произнесен над ним Белинским

или Добролюбовым, „Историкам литературы" долго не при-

ходило в голову, что если этот приговор в свое время был

необходим и полезен, то для них то он совершенно не обяза-

телен. \

Характерны примечания М. К. Л е м к е к редактирован-

ному им собранию сочинений Добролюбова (1912 г.); к статье

о графе Соллогубе: „Если можно сказать, что Белинский своим

разбором „Тарантаса" Соллогуба уложил его в могилу забве-

ния, то будет справедливо считать, что Добролюбов накрыл

ее тяжелой плитой"; или к статье о бар. Розене: „это третья

уже, воздвигнутая им (Добролюбовым) могильная плита".

Воздвигание таких могильных плит, может быть, повторяю,

составляет заслугу критика: историк литературы не может

пройти мимо, махнув рукой: „до нас положено, лежи оно так

во веки веков". Казалось бы, перед его судом все равны:

Булгарин и Белинский, Пушкин и Бенедиктов: ведь, его за-

дача— познать объективные элементы явлений, а не давать

8

их оценку с точки зрения личных или кружковых вкусов. Для

историка литературы нет писателей более или менее талант-

ливых, гениальных: после внимательного изучения он может,

пожалуй, разделить их на более или менее влиятельных, на

зачинателей и эпигонов, на более или менее читавшихся, но

и для этого деления он должен иметь в руках факты. Еще

не скоро удастся ему начертать свою табель о рангах, и уже

теперь первые намеки на нее не совпадают с табелью, уста-

новленной старой критикой.

Эти в настоящее время азбучные истины совсем недавно еще

приходилось доказывать. Второстепенные писатели привлека-

лись к делу изучения лишь, как „любопытный", не лишенный

занимательности для любителя старины матерьял или, как

предвестники, подготовляющие мысль гения рядом мелких,

разъединенных наблюдений и не прекращающие своей „му-

равьиной работы" и после появления новой идеи, когда они,

по словам А. Г. Г о р н ф е л ь д а , „комментируют новую мысль,

находят ей новые приложения... популяризируют ее, стараясь

общедоступностью привлечь к ней общее внимание и дать

толчок работе мысли в этом направлении... развивают ее

далее, дробя ее в различных категориях и находя для общего

ее выражения более нюансированные формы". Новейшие

изучения Пушкина (например, в работе В. М. Жирмун-

с к о г о — „Байрон и Пушкин" 1924 год), Лермонтова

(Б. М. Э й х е н б а у м — „Лермонтов" 1924 г.), Гоголя (В. В и н о-

г р а д о в — „Гоголь и натуральная школа" 1925 г.; Гиппиус—

„Гоголь" 1925 г.) блестяще оправдали это положение: поста-

вленные на выростившую их литературную почву, созданную

работой „бесконечно большого числа микроскопических

существ", образы Пушкина, Лермонтова и Гоголя оказались

исторически выразительнее и глубже, чем трафаретные лики

тех же поэтов, изучавшиеся старой „историей литературы"

в каком то безвоздушном пространстве, сиротливой изоляции.

Не менее плодотворны были экскурсы в область второстепен-

ных и даже вовсе лишенных степени явлений для выяснения

особенностей того или иного литературного стиля. Таких

экскурсов еще немного. „Героический" период разработки

истории новой русской литературы кончается, но еще не кон-

чился. А между тем, если конечной нашей целью является

построение связной истории этой литературы, т. е. истории

существовавших, боровшихся, побеждавших и сменявших друг

друга художественных стилей — ясно, что центр нашего вни-

мания должен, хотя бы на время, переместиться от изучения

одного только верхнего слоя к исследованиям в слоях сред-

нем и нижнем; от изучения индивидуальностей — к изучению

групп; от изучения писателей — к изучению произведений

и притом не только как продуктов индивидуального творче-

ства, но как созданий той или иной группы, как продуктов