Читаем Рожденные сфинксами онлайн бесплатно

Стихи и авторская графика

Что мы знаем о себе в этом мире и о себе вне этого мира? Сколько граней в этом кристалле, как в нем преломляется луч нашего «я» и сколько наших «я» вырывается отсюда на свободу и странствует но разным пространствам и измерениям, создавая, в конце концов, новый жёсткий кристалл, притягивающий новый луч и преломляющий его бесчисленными «я». И всё это называется искусством - эти странствия, эти блуждания... - в кристалле, темном и непроницаемом, как вечный бутон вакуума, бутон божественной пустоты. Но наступает момент, когда совершенно особый луч прикасается к этому бутону - и все временные и пространственные слои становятся прозрачными - действие происходит параллельно сразу в нескольких измерениях метареальности. И когда все это выводится на сцену, проявляясь игрой образов и символов - рождается театр мистерий. Всё соединяется, всё просматривается до самых корней - и мы замечаем, что это дерево растёт вверх корнями - архетип ситуации, архетип звука, архетип жеста - эти корни всё глубже и выше в нашей реальности, в нашем настоящем, а мы - и есть те подземные воды, токи. И где эта вершина? Разве это не в нас самих? Круг замыкается, и Бог воскресает бесконечно, и всё начинается с мистерии.

Идея Театра Мистерий - это поиски золотого сечения вечного мистериального настоящего, где прошлое и будущее взаимно пересекаются и длятся бесконечно. Это золотое сечение -театральная сцена, но совершенно нового театра, который только зарождается, и ростки его можно увидеть в явлениях самых разных искусств, оживающих на театральной сцене новой игрой -мистерией древних символов, которая в скрытом виде разыгрывается ходом всей нашей жизни и наиболее ярко воплощается в творчестве. Приподнять завесу над тайной творческого процесса, перевести тайну и мистику творчества в план игры, игры в высоком значении этого слова, приближающегося к значению древнеиндийской «Лилы», космической игры - это и есть Театр Мистерий.

Светлана Максимова

КРЫЛАТЫЕ ЛЬВЫ

Б.Г.

Плывут и плывут - отчего их не видите вы?!

Зову и зову - это в небе крылатые львы!

Они на закат, на закат... и на запах свечей

Летят и летят в чешуе нераскрытых очей.

Мне дышится с ними морозно, свободно, легко,

Пока они пьют векового бельма молоко

До дна и до взгляда, до бездны ночного зрачка.

Им небо легко до последнего выпить глотка.

А там, на земле, все, как в славном аду - все ату!

А там, на земле, и колени примерзли ко льду.

И все не оттаять, и все не поднять головы.

А в небе - весна! Это дышат крылатые львы!

Как будто предвестье любви и предвестье беды,

Дыхание их, что ломает январские льды,

Дыхание их, что в простуженной флейте поет.

О, как мне знаком этот царственный томный полет!

Покуда мы любим и спим в нищете и тщете,

Покуда мы любим и спим на позорном щите,

Взлетают они, не спеша, со своих площадей.

И мы уж не те... Не ищите заблудших детей

В заоблачном логове этих погибельных зим.

Покуда мы спим - и по-львиному в небе летим,

И каждым изгибом подобны мы царственным им,

И нас уже нет - о, покуда мы грешные спим! -

Лишь уровень света в ложбинах изогнутых спин,

Лишь уровень крыльев да уровень гиблой Невы...

И все, что есть мы - это в небе крылатые львы!

КОВЧЕГ

Нам в путь пора!

                         Пурпурных роз нарежь ты

С куста неопалимого зари!..

Багряные библейские одежды

Уж собраны и скручены внутри

Бутона розы алой…

                             И безгрешный

Наш кормчий правит вверх

И только вверх!

Плывет, плывет наш маленький ковчег –

Большая роза, свернутая плотно…

И за руку ведет Марию плотник,

И за руку ведет Россию снег.

И розой расцветает половодье,

Отслаивая тридевять небес,

Пылающих над нами и под нами

И скрученных тугими лепестками

Горячих бездн…

И кормчий наш – застенчивый и рослый –

Молитву крепко держит на уме.

И как бутон грядущей белой розы,

Листает ветер книгу на корме.

* * *

Что знают о знаках?..

Бывают ли искренни?..

И могут ли плакать

Рожденные сфинксами?..

Пустынная память

Над снами российскими…

Покуда мы спали

Рожденные сфинксами,

Мы стали лавиной,

Застывшей над бездной.

Тела наши львины,

А лики небесны.

А полуулыбка

Горька и невинна

В обветренных глыбах

Застывшей лавины.

* * *

И посох мой лежит на берегу…

И я свои следы в песке узнала,

И отпечатки крыльев Серафима

Исполненных очей…

                               (Они идут!..)

Глаза с тех пор засыпаны песком,

А я плыву в магическом кристалле

Песчинки,

                набухающей под веком

жемчужным светом…

                                 Все я помню! Все!

Я помню все мгновенья расставанья –

Разбег следов двуликих шестикрылых,

Всех «Я» моих, из солнца исходящих,

Как будто капли крови из пореза

Пораненной ступни…

                                Они идут!

Они идут, идут, идут вслепую!

И все сочится огненный песок

Сквозь веки уходящих………

………………………….на вокзале

Ко мне цыганка старая пристала.

Жемчужину достала из-под века

И рассмеялась зубом золотым.

ВСЕКРЫЛЬЕ

Дорога ли душа, дорога,

Большеглазая с реющим зраком?!

Эти карие берега

Над слезой вознеслись...

По оврагам

Я бродила и глину брала,

И лепила гнедых да каурых.

Пробивались два белых крыла

Из подшерстка, из меха, из шкуры.

Заполняли седой окоем,

Пламенели в сияющей плазме...

Расцветай шестикрылье мое!

Разгорайся мое большеглазье!

Тверди все подо мной - голубы...

Выси все надо мною - голубы...

То ли девы плывут, толь клубы,

То ли тучи встают на дыбы,

И кричат большеротые трубы.

И ликует крылатый народ,

О суде позабыв и мериле.

Это праздник высокий грядет!

Это нить аистиха прядет!

Это вновь наступает всекрылье!

СТРАНСТВИЕ В СЕРДЦЕВИНУ РОЗЫ

И снится мне... Все снится мне Эллада,

Прапамяти рубеж,

И клинопись кристально-острых складок

Твоих одежд,

Раздутых ветром на античной вазе,

Расколотой уже напополам.

Помилуй Бог, все это было разве?!

Но только там

Была сама собою я

                               и просто

Ходила по земле.

Одежду, ниспадающую розой,

Оставив на скале,

Плыла я в полосе густого света,

Восставшего столпом

Пылающим...

                      И в одеянье этом

Входила в каждый дом...

И все плыла в закате и восходе...

И так уж повелось,

Что все мы в сердцевину розы входим,

Пройдя насквозь

В снах мирозданья круги -

                                         не отпрянув! -

Хоть луч, хоть меч!

Горячую багряную изнанку

Срывая с плеч!

* * *

Погоди... еще о самом главном

Я скажу тебе - глаза в глаза...

Изогнулась вся улыбкой фавна

В окнах виноградная лоза.

Если умирать - умрем на юге!

Под ногами - музыка горит!

Колокольчик медный в рваном ухе

У цыгана пьяного звенит.

Так живешь себе светло и славно,

Бережешь и честь свою, и сан.

Но приходит гость с улыбкой фавна.

- Странник, - говорит, а сам, а сам...

Голубей пускает он из уха,

И звенит, звенит его серьга.

И поклоны бьет ему старуха,

А на нем - козлиные рога.

Да и весь увит он виноградом,

И с рогами дьявольски хорош.

Он поет, что верным будет братом,

А продаст, наверно, ни за грош.

На порог бы прежде не пустила,

Ну, а тут забыла срам и стыд.

И откуда в нем такая сила?!

Под ногами музыка горит!

Отчего, о Боже, с нею вместе

Так не страшно и на страшный суд?

Отчего из той козлиной шерсти

Ангельские крылья девы ткут?!

Нам уже на север нет возврата,

Там сожгут нас, верно, за грехи.

Ну, а здесь царицей винограда

Ты меня со смехом нареки.

Потому что север к нам коварен,

И не скрыться от суровых глаз.

А на юге все мы - божьи твари,

А на юге Бог возлюбит нас.

А простит, уж верно, и подавно,

Ведь грехов-то - музыка одна!

Ангел с молодой улыбкой фавна

Наливает красного вина!

ПАН

Что с тебя спросить?.. Ты был и нет...

Сколько изопью из этой чаши -

Столько и продлишься ты в ответ,

Странник веселейший и горчайший

И раздастся песня в этот миг

Там, где в золотых глубинах сада,

Так по-детски спит у ног твоих

Маленький давильщик винограда.

Без царя в башке и без гроша,

Будет предан он тебе отныне.

Сквозь него вся музыка прошла,

Словно сквозь песок твоей пустыни.

Он пойдет в гонцы и сторожа,

Он сожжет себя без всякой цели.

Сквозь него вся музыка прошла,

Словно сквозь тростник твоей свирели.

Так уж будет песня хороша,

Что и гибель он почтет за милость.

Сквозь него вся музыка прошла,

А в тебе она остановилась.

И она в тебе шумит, как дождь

По ветвям смоковницы пониклой...

Сквозь кого ты музыкой пройдешь?

В ком ты остановишься Музыкой?

* * *

И страсть моя, как ненависть, чиста.

Так шепчет «не убий», что хоть убей...

И стаей раскаленных голубей

Срывается с полночного листа,

И восстает из пепла все белей.

Все горше и надгорнее парит.

И острый воздух, будто бы стекло,

Звенит и бьется в горле,

                                      и навзрыд

О голосе нездешнем говорит -

Какое в нем пленительное зло.

Как беспощадна эта красота,

Которая по-своему спасет,

По-своему погубит и... восстав,

По-прежнему окажется чиста,

Но ты уже не та и он не тот.

И нет возврата и дороги вспять.

И никому вовеки не понять,

Что там, на высоте таких частот,

На высоте моих предельных нот

Добро и зло сливаются опять

В горячечную песенную новь.

И это есть та вечная любовь,

Что смерти не сильней и не страшней,

А лишь одно лицо имеет с ней.

СТРАНСТВИЕ В КАНУН КОНЦА СВЕТА

Мой милый брат,

                           на том,

                                       на этом свете.

поверь,

            ничто не предпочту беседе

с тобой в Москве полночной,

                                             и в канун

конца ли света, иль начала света,

и совмещенья трех кровавых лун.

Пока миры взрываются на плацах,

в твоих иконописных тонких пальцах

уж книга раскалилась добела,

и белая молитва расцвела,

как ландыш мой в заветной светлой книге.

Оставь, мой друг, напрасные вериги.

Рукою заслонив последний свет,

промолви так: «Все суета сует…»

- И всяческая, -

                          молви, -

                                         суета.

Когда ж начнет таинственно светать,

я так скажу тебе:

                            - Мой младший брат,

покуда бездны темные горят,

и новый свет клубится жарким нимбом,

дается нам с тобой чудесный выбор.

Любое время и страну любую

мы выбираем, в бездне торжествуя.

Не помня о суде и о расплате,

мы вдруг очнемся в солнечной Элладе,

где складки наших сброшенных туник,

как лабиринты, манят нас в тупик

прикосновений первых и объятий…

И все-таки мы дети… и до «ятей»

суровых

              нам с тобою далеко.

Зато в свой сад вбегаем мы легко,

где, как рисунок наших тел игривых,

лоз виноградных темные извивы,

где в заросли клубящихся азалий

упали наши детские сандалии,

чтоб к утренней звезде на полдороге

смуглели и ветвились наши ноги

уже почти от общего ствола…

Где мы уснем…

                          - А я и не спала,

чтоб первой рассмеяться на рассвете, -

скажу тебе…

                     И все-таки мы дети…

И потому нам долго-долго спать,

покуда время не метнется вспять.

Оставив те сандалии в траве,

очнемся мы с тобой опять в Москве,

притихшей, затаившейся, как зверь,

вцепившейся когтями в эту твердь.

И в свалянной, ее зловещей шерсти

как по-иному мы очнемся вместе!

Так настороженно, как будто бы чужие.

Ведь мы очнемся вновь с тобой в России,

измученной, и страшной, и пустой.

Мы, пущенные, словно на постой,

на собственное наше пепелище,

где истину впотьмах веками ищем,

а натыкаемся опять на эту землю

и величаем истиною всею.

И в жилах наших, знать, из рода в род

не кровь уже, а та земля течет –

то черноземом мертвым, то суглинком,

дорогою, ведущей к древним ликам,

чьи очи золотые, не слезясь,

нам говорят, что ничего нельзя.

Что все грешно, грешно!..

                                         И это слаще

Любой свободы нашей!

                                     Да обрящем

разбой, разгул, смятенье и раскол,

и черные пожары под Москвой.

Раскаянье и странствие на зов

в пространства светоносных образов.

И взгляд оттуда, изнутри, извне…

И это приближение ко мне

твое – прохожим иноком бездомным,

дорогою проселочной влекомым

в какие-то иные палестины….

И взгляды наши робкие, скрестившись,

звездой падут в проселочную грязь.

И мы, друг другу молча поклонясь,

увидим вдруг причудливую вязь

сандалий тех, затоптанных в грязи…и…

навеки мы останемся в России.

* * *

В той памяти - запах горячего воска...

И голубь в лицо оплывает крылом...

И девочка бродит по миру в обносках,

И к птице больной припадает челом.

И руки прижаты к груди, а ключицы,

Как два полумесяца, в теле остры...

Слова несказанны, желанья пречисты.

Опять не случится... Но реют костры

Каких-то видений, гаданий и таинств.

Как воинства духа, грядут облака...

И боль, разрастаясь, под ложечкой тает

В предчувствии страшных вестей, но пока

В платке... и в надмирном венке благодати

Вдали от пророков слепцов и витий,

Светло и нестрашно земному дитяти

По огненным кругам с надеждой идти.

Лишь вздрогнут порою ключицы сквозь платье,

Как чаши весов неземного судьи.

Как два полумесяца разных галактик,

Зеркально сошедшихся в детской груди.

* * *

А вспомни, как мы странствовали…

                                                      или

мы просто, взявшись за руки, входили

в мою давно забытую слезу,

что стала светлым озером в лесу,

что стала зеркалом старинным в нашем доме,

где ты берешь мое лицо в ладони,

пока слеза стекает по щеке,

А в ней… Но ты об этом двойнике

не ведаешь… И ни к чему то, право.

Темнеет лишь старинная оправа

на зеркале, где двое спят в обнимку

в последний день рождественских каникул.

А завтра по чужому произволу

в такую страшную, такую злую школу.

И лучше их – ей Богу – пожалеть,

чем чистить яростно темнеющую медь

старинной и торжественной оправы.

И ревновать… И звать… Но, Боже правый,

подумай сам, как выжить я сумела?!

Из рабских школ я, как из пены белой,

свободной вышла к берегу – к бездомью.

Чему меня учили, я не помню…

И ничего я, Господи, не знаю,

Когда иду сомнамбулой по краю…

* * *

Клекот… и клекот… и ночь напролет

В зеркале кто-то крыльями бьет…

В ночь упираясь израненным лбом,

Ангел небесный водит крылом

Меж амальгамой и битым стеклом.

Это пространства странный излом.

Это пространства новый виток,

Словно ребенок спящий… и в том

Смысл этой позы в долгом пути –

Если колени прижаты к груди,

Значит, к вершине легче идти,

В круг замыкая дорогу во сне –

Так нарастает пространство во мне.

И приникая детским челом,

Ангел небесный водит крылом

Меж амальгамой и битым стеклом.

И говорит, что никто не судья.

Что даже тьма – это просто дитя,

Спящее в позе полувитка

Новой галактики…

                             Ну, а пока –

Девочка…

                И молчалива, дика,

Перетекает полночь в декабрь,

Словно рука в замирающий жест,

В белую шерсть снегопада…

                                        И в шесть

Ровно утра просыпается дом…

За руки взявшись, все мы бредем,

Меж амальгамой и битым стеклом…

ЕГИПЕТСКАЯ ЛЕГЕНДА

Оно длинней, чем вечность, это лето...

Пылает солнце лиц на амулетах,

А на сердцах лежит луна имен -

И нашу тайну знает только он...

Он ждет тебя за пыльным поворотом,

Он ждет тебя, твой вожделенный кто-то,

Он ждет, чтоб увести в свой страшный рай.

Иди за ним, но мне мое отдай...

Мы родились в Египте близнецами,

В утробе обменялись мы сердцами,

Рождаясь, обменялись мы руками.

А птицу нашу в медном истукане

Мы скрыли от назойливой родни...

Иди за ним, но мне мое верни.

Он ждет тебя, твой вожделенный некто...

Но возврати мне, брат мой, до рассвета

Ту музыку, что сладостно сочится

Из горла перерезанного птицы.

Ты выпустил ее, ты выпустил ее,

А это, брат мой, было не твое.

И мы стоим с единым небом вровень,

И ты идешь, идешь по следу крови,

И ты идешь, идешь за ним одним...

Иди за ним, но мне мое верни!

Мы в солнце восходящем отразились,

Когда расцвел в долине первый ирис,

Когда с Ярилой обнялся Озирис

За краем этой северной земли.

И все тысячелетия прошли.

Мы родились на севере певцами

От разных матерей, но близнецами.

И ты не вспомнишь Нил, Элладу, Рим,

Но ты опять идешь, идешь за ним -

То рыбаком, поющим в бурном море,

То мальчиком слепым в церковном хоре.

Иди за ним - он прячет шрам на горле…

А птичий профиль прячет он втройне.

Иди за ним - а он идет ко мне! -

Как музыка - бесплотен и неистов...

Иди за ним - мы в солнце отразимся,

Как тысяча веков... - иди за ним!

Он тает между нами, словно дым!..

И мы стоим,

                    мучительно и немо,