Читаем Рождение Клеста (СИ) онлайн бесплатно

Давайте знакомиться, уважаемый читатель моих мемуаров. Я — обычный солдат-наёмник, по кличке Клёст, звёзд так и не поймавший: ни с неба, ни на воротник рубахи, которые обозначали бы моё воинское звание в королевских войсках. Виною тому чисто мой характер: ну, не люблю я казарменной дисциплины, хотя и понимаю, что в королевской армии без оной никак нельзя. Несколько раз мне предлагали: давай вставай на казённое довольствие, — будешь уважаемый человек в определённых кругах, а цена тому — ежедневное прогибание тех, кто таких звёзд ещё не имеет. Чтобы у них и мечи были всегда наточены, и чтобы рубахи до пупа никогда не были расстёгнуты даже в самую смертную жару, и чтобы бляхи ремней не опускались на уровень тестикул. Чтобы в случае войны у них были бы все пуговицы пришиты, всё стальное оружие — наточено, и чтобы знали, сволочи, какое оружие с какого конца держать нужно. Ну, хотя бы в теории. Виртуозному его владению враги научат. Или жизнь — тех, кто не успел погибнуть от незнания оной теории от руки окаянных врагов.

А начиналась моя жизнь вполне заурядно…

Жил себе простой парнишка в простой семье, в провинциальном городке. Мой отец работал ремесленником: делал металлическую посуду, — всякие там кувшины, кубки и котлы. Мать шила платья на заказ местным модницам. По нашим здешним понятиям, они неплохо устроились: посуда из металла стоит дороже глиняной, а мастеру за такую работу платят побольше, чем гончару. Хорошая белошвейка среди состоятельных женщин тоже ценится, так что и мама моя имела заработки повыше, чем обычные портнихи.

Отец устроил в сарае в нашем дворе мастерскую и день-деньской потюкивал там молоточком. Он у меня был истинным виртуозом своего дела. Придёт, скажем, молодой мужик и говорит: хочу, понимаешь, своей жене/подруге колечко подарить, и чтобы, понимаешь, необычное какое, а не то, чтобы так, как везде… Что ж, дело ясное, чего ж тут не понять? — оно всё понятно. Отец брал несколько медных монет, плавил их в тигле, отливал форму и начинал шлифовать-полировать. Пошуршит, постучит, — глядь — вот тебе и колечко, а блестит, как золотое. Если клиент дешёвенький камушек принесёт, то будет он красоваться на колечке. Если нет, то к ободку прилипнет медная бабочка или змейка, выступая крохотным бугорком. Ну и, конечно, отец выгравирует, что заказчик попросит, пару слов, типа «С любовью!», «Вместе навсегда» и тому подобную чушь.

Хорошо помню отцовские руки, — со вздувшимися синими жилами вен на тыльной стороне ладоней, вечно источающие сладкую смесь запахов железа и смазочного масла, с мелкими следами давнишних шрамов. Вот лицо уже стёрлось в памяти, а его руки — помню. Помню блестящие, ещё не закопчённые жизнью котелки, котлы, кувшины — медные, бронзовые, стальные, с крышками, с незамысловатой чеканкой и без них. Они стояли в углу мастерской, жадно ждущие заботливых рук новых хозяев, но ничуть мою душу не трогая.

А нравилось мне оружие. Наш сосед занимался ковкой мечей, ножей, алебард и прочей смертоносной стали, а я подружился с его сыном и частенько торчал рядом с их мастерской, любуясь его изделиями. Как знать: окажись этот мужик обычным неталантливым кузнецом, — быть может, и я не связал бы свою судьбу с воинским делом??? Но нет: Пресветлый создал его настоящим художником по оружию, и я мог часами любоваться плодами его работы. Сбалансированные, с рукоятками, плотно обмотанными полосками пахучей кожи, где каждый виток с ювелирным изяществом уложен впритирку с соседними — настоящее чудо. В полутьме сарая лезвия благородно и опасно сверкали воронёным отливом, отражая бордовый жар горна.

Само собой, детям трогать ТАКИЕ игрушки строжайше запрещено. Если малолетние обормоты и не порубят друг друга, то непременно затупят острия, бестолково стукая мечами. Да и тяжелы они для детской руки. Всё же мне несколько раз довелось сжимать рукоятки и трогать пальцем холодные лезвия — в те мгновенья я переполнялся щенячьим восторгом, сердце сжималось, а моя душа взлетала, казалось, до самых высоких небес.

Прикосновение к отцовским крынкам меня совсем не вдохновляло. Ни капельки. А на платья, сшитые мамой, я вообще не смотрел.

Отец пытался научить меня своему ремеслу, и я покорно что-то клепал по его указке. Но мои швы выходили кривыми, пропускающими воду. Увы, ничего более сложного, чем забить гвоздь, развести огонь и расплющить металл, у меня не получалось. Папа, глядя на мои художества, раздражённо называл меня лесной корягой. Жажды к работе мне это не прибавляло, но мы, слава Пресветлому, всё-таки оставались в тёплых, хоть и сдержанных отношениях до самой последней нашей встречи.

Мои родители всё-таки имели некоторый достаток, позволивший им отправить своих сыновей в школу. Учёба давалась мне не в пример легче, чем ремесленная работа, так как писать и считать — это наука нехитрая. Моя мама прямо-таки возмечтала пристроить меня к канцелярскому делу; отец тоже высказался «за», двумя руками: «Ты ж пойми, сынок, — внушали они мне, — сейчас наступают бумажные времена, и грамотный человек везде нужен. Нынче без бумажки даже в деревне никак и никуда. Пером ты запросто прокормишься: просители писарям деньжата отстёгивают только так! Тому письмо напиши, этому — прошение: там — копейка, и там — грошик. Что ж не жить-то? — в тепле и не в грязи. А мужики из деревень в благодарность таких уток и гусей приносят — дык поди же ты! Да разве мы о таком когда мечтать могли?! — мы-то свою денежку изнурительным трудом добываем!»

Однако, корпение над бумажками казалось мне такой утомительной мутью, что я никак не почувствовал его превосходства над работой моих родителей. Напишу я, скажем, школьное сочинение на пару листов, а в руке и груди такая зверская усталость, словно в каменоломне день отбатрачил. Сердце давит, и задыхаюсь. И вот так сидеть всю жизнь?!! — да пошло оно всё к Нечистому, со всеми курами и гусями вместе! Я рос ребёнком живым и подвижным, которому легче нашу речку переплыть туда-обратно два-три раза, чем написать два-три листа. И мемуары мои пишу не я сам, а моя старшая дочка Меленит: очень уж ей интересными мои рассказы показались. Хотя, что может быть интересного в том, что человек прошёл, можно сказать, почти все войны, а не стал ни маршалом, ни богатеем, хоть и воевал за деньги???

В нашем городке есть старая школа боевых искусств. Она, пожалуй, даже старше меня будет. В первые годы её существования, когда войны ещё не охватили почти все пространства с цивилизованными государствами, перебивалась она, — вернее, её хозяин, — с хлеба на квас, как говорится.

Хозяин школы был, как вы понимаете, старым списанным воякой, служившим на южных, пустынных рубежах своей страны, где полгода стоит такая жара, что у человека северного язык вываливается, как у собаки, уже через полчаса пребывания на солнце. Нас годами терзал интерес: он был смуглый по природе своей, или его так там изжарило, до полного усыхания? Глаза он имел явно не «степные», а круглые, хоть и с прищуром, но рост и вес соответствовали больше дикому степняку, нежели жителю его страны.

Ходил этот уважаемый ветеран в белых штанах и рубахе, свободно на нём свисавших. Такого встретишь на улице и подумаешь: босяк-босяком; на ногах какие-то сандалии из кожаных ремешков, и рубаха без пуговиц. Усы пшеничного цвета, имеющие несколько чёрных волосков, свисают, как две верёвочки. Голова выбрита до зеркального блеска, а на лбу тряпица какая-то, с ненашенскими письменами. И только пояс внушал определённое уважение: военный, широкий, с бронзовой начищенной застёжкой, с кармашками для метательных ножей и прицепленным ножом, явно познавшим вкус крови, в деревянном чехле с медной инкрустацией. Когда он шёл по улице, флегматично прищурив глаза, все наши записные забияки прятались по глухим лопухам и прикидывались забытой ветошью, а примерные обыватели почтительно раскланивались. Городская стража старательно не замечала этот ходячий арсенал оружия.

Говорил хозяин школы с забавным акцентом; его знаменитые усы при этом колыхались ленточками. Но произносил-то он буквально несколько слов, когда затаривался покупками: «вот это, пожалуйста», «две штуки», «спасибо», и его почти монашеская отречённость невольно интриговала: что за мужик такой, если живёт холостым, но не пьёт, сам себе готовит и гимнастикой занимается каждый день?

Этот воин купил в нашем городке дом с каменным забором, но огород не содержал: вся земля на его участке была вытоптана в пыльный камень. И зимой, и летом там слышался стук оружия — учебного деревянного и самого что ни на есть боевого.

Мы с друзьями имели привычку забраться на забор школы, заботливо сложенный из серого плиточного камня давнишним хозяином дома, и наблюдать за изнурительной тренировкой учеников. Я запоминал боевые приёмы и потом повторял их с Ермином — тем самым моим другом, у которого отец оружие делал. Вот только Ермин никак не мог понять, зачем это нужно, и через две минуты всегда терял серьёзность и начинал дурачиться, размахивая своей палкой как попало. Очень быстро я ему показал, что такой «метод боя» бесполезен, безнаказанно тыкая его своей, и тогда он вообще потерял интерес сражаться со мной. Моя жажда изучить воинское дело только возросла.

Вот и в тот день мы сидели себе вчетвером на тёплых камнях, согретых летним солнышком, слушая перестук деревяшек и восторженно приветствуя удачно проведённые приёмы. Стрижи резали голубое небо, ловя невидимых нам мошек, а ученики усердно топтали двор школы в парных поединках. Было скучно, и делать совершенно нечего. Какие уж развлечения в малом городишке? — только родителям помогать, «подай-принеси», да бродячие артисты нет-нет, да заглянут.

— Эй, вы, воробьи, чего расселись? — громко окрикнули нас. — Чего надо?

Мы оторопели: к нам обращался сам хозяин школы, он же и учитель боевых искусств. Все мальчишки были потрясены тем, что обычно молчаливый ветеран сказал сразу столько слов, и при этом обращался именно к ним!

Отталкивающий крик отряхнул моих друзей, словно порыв ветра яблоки. Я и глазом моргнуть не успел, как они со звучными шлепками осыпались с забора наземь и бросились врассыпную. Я остался на стене совершенно один, и бежать мне показалось глупым, да и поздно. К тому же, меня словно пригвоздило к месту немигающим змеиным взглядом.

— Мы… эта… просто смотрим. А что, нельзя? — спросил я.

— Слезай. Посмотрим, что ты увидел, — он повернулся и пошёл, не оглядываясь.

Я соскочил во двор и поспешил за ним следом.

Учитель подошёл к остановившимся парням, взял у одного из них деревянный меч и кинул мне, — рукояткой вперёд. Собственно, это был и не меч даже, а просто скреплённые поперёк две палки: «лезвие» и «гарда». Я ухватил отполированную рукоятку и слегка покачал мечом, приноровляясь к его балансировке.

Учитель между тем кивнул на малолетнего ученика:

— Ты!..

Этот мелкий шкет, развязно ухмыльнувшись, словно заправский разбойник, крутанул своим мечом и подошёл ко мне:

— Ну, давай!

Мы с ним постукались палками несколько раз, оценивая друг друга. Малец увлечённо попёр напролом, и вскоре наши мечи сошлись в клинче, а мы принялись давить: кто кого? Мой противник физически оказался слабее, и моё деревянное «лезвие» начало неумолимо приближаться к его носу. Я уже торжествовал, но пацанёнок вдруг резко присел и вмиг ослабил своё сопротивление, высвобождая свою палку. Мой «меч» ухнулся в пустоту, а меня неудержимо поволокло вперёд, и я невольно сделал шаг.

В следующее мгновенье малец, стоя на коленях, с полного оборота ударил меня палкой по левой щиколотке — я взвыл, бросил «оружие» и, схватившись за голень, покатился по пыльной площадке. Аж дыхание перехватило, а в глазах искрило так, что я ничего не мог разглядеть и только перекатывался с боку на бок. Ученики, с десяток пацанов, залились весёлым конским ржанием.

Учитель подошёл ко мне и небрежно пнул в правое бедро, ближе к заднице. Как будто шилом ударил, и я едва не ушёл в обморок от двойной боли.

— Воин никогда не должен бросать своё оружие, — сказал учитель, — как будто сам с собой разговаривал. — Вставай.

Я встал на колени, потом принялся подниматься через левый бок. Кое-как разогнулся вполовину роста, потирая бедро.

— В бою бывает очень больно, — выдал учитель явную банальность. — Ты готов терпеть боль, воин?

Я кивнул. Вот зачем я это сделал? Наверное, дурная моя голова от парализующего шока ничего не соображала. Или от упрямства? Не хотелось показаться слабаком перед загадочным ветераном-иностранцем?

— Иди домой. Приходи завтра.

— Я… Э-э-э-э… у меня нет денег платить за уроки. Родители будут против.

— Воин принимает решения САМ, без родителей. Будешь помогать мне по хозяйству — это и будет твоя плата.

В тот день мать надрала мне уши за то, что я притащился «как свинья грязный», весь в пыли, которую мне так и не удалось полностью отряхнуть: покатался я по земле изрядно…

Вот так и начались дни моей воинской учёбы. Я таскал хозяину школы воду из колодца, мыл полы и посуду, рубил дрова. Потом и за покупками начал бегать. Слава Пресветлому, мой учитель еду себе готовил сам и стирал своё бельё сам, а то я бы не выдержал и умер. Уйти гордость уже не позволяла, а вот умереть — запросто.

Само собой, скрыть от родителей мою учёбу было невозможно: они быстро догадались, что я начал что-то задерживаться на прогулках. И помогать по хозяйству перестал совершенно. Когда я признался в своём увлечении, мать устроила страшный семейный скандал; отец тоже был недоволен и ворчал.

Я оправдывался: я же учусь бесплатно, а умение сражаться мужчине всегда может пригодиться. Нас обучали драться, используя всё, что ни попадя: на палках-мечах, на шестах, на кнутах, на топорах (тоже, разумеется, деревянных). В наших краях такие умения вообще были в диковинку.

— Ты только и умеешь, что палкой махать! — упрекал меня отец. — А ремеслом никаким заниматься не можешь. Что, так до самой смерти и будешь работать за грошики, «подай-принеси-отойди, не мешай»? Мы же тебя кормить не будем! У тебя ж вон уже усы растут…

Я слушал со стеснённым сердцем и тяжко молчал. Действительно, почему же мне никакое ремесло не даётся? Я успел поработать подсобником у разных мастеров, но нигде не удержался. Это наказание божье, что ли, или как?