Читаем Роза Тибета онлайн бесплатно
Содержание
Титульный лист
Содержание
Пролог
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая
Глава пятнадцатая
Глава шестнадцатая
Эпилог
Об авторе
Авторские права
ЛАЙОНЕЛ ДЭВИДСОН
РОЗА ТИБЕТА
Содержание
Титульный лист
Пролог
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая
Глава пятнадцатая
Глава шестнадцатая
Эпилог
Об авторе
Авторские права
ПРОЛОГ
TОН решение назвать эту книгу "Роза Тибета" было принято довольно поздно и по просьбе нашего управляющего директора г-на Теодора Линкса. Я пишу ‘наша’ не в редакционном множественном числе, а потому, что мне довелось работать в фирме. Я являюсь ее редактором. Я был редактором в этой и других издательских фирмах в течение восьми лет. Меня зовут Лайонел Дэвидсон.
Кажется необходимым установить все это с кристальной ясностью, потому что то, что следует дальше, как написал один из читателей рукописи, ‘... немного странно’. Это, однако, в основном верно: именно потому, что это только в основном верно, требуется несколько вводных слов.
Чарльз Дугид Хьюстон уехал из Англии в Индию 25 января 1950 года и вернулся 16 июня 1951 года. Заинтересованные студенты могут найти отчет о последнем событии в выпусках Sunday Graphic и Empire News от 17 июня, единственных двух изданий, которые обратили на это внимание. (Они должны будут пойти в Библиотеку газет Британского музея в Колиндейле, Лондон Северо-запад9, чтобы сделать это, однако, поскольку обе эти статьи, как и многие из главных героев этой истории, в настоящее время не существуют.)
Он вернулся на носилках с сенсационной историей, которую мог бы рассказать, если бы кто-нибудь смог заставить его рассказать ее. Тот факт, что никто этого не сделал, объясняется, возможно, не столько его собственным благоразумием, сколько интересным состоянием мира в тот месяц.
В июне 1951 года тогдашние сокращенные газеты пытались осветить корейскую войну, затопление подводной лодки, поиски Берджесса и Маклина и беззакония доктора Моссадыка, правительство которого было занято национализацией нефтеперерабатывающих заводов Абадана. В Англии король Георг VI выздоравливал после операции, на Капри король Фарук проводил медовый месяц с Нарриманом, в Вестминстере министр продовольствия осторожно прогнозировал увеличение мясного рациона до 2 шилл. 4д., и повсюду выражалась большая озабоченность будущим Ясмин и тем, кто будет его контролировать, Али или Рита. Было совершено несколько убийств. Фестиваль Британии смело сиял под дождем. Маркиз Блэндфорд обручился.
Из-за такого изобилия в газетах было мало места для Хьюстона, и, насколько можно установить, в результате статьи, опубликованной в "Два воскресенья", не было сделано ни одного последующего сообщения. Это не был неинтересный предмет. (На нем изображен 29-летний Чарльз Хьюстон, бывший учитель рисования и житель Баронс-Корт, Лондон, w, которого выносят на носилках из самолета в Калькутте с травмами, полученными во время недавних боевых действий в Тибете.) И все же в этом не было ничего необычного. В то время бывшие жители Лондона (w), Глазго (s) и Манчестера (c) доставлялись самолетами довольно регулярно и с того же общего направления, с травмами, полученными при гораздо более недавних и заслуживающих освещения обстоятельствах.
Даже "Вест Лондон Газетт" не подумала послать представителя в Лондонскую клинику (куда Хьюстон была доставлена прямо из аэропорта), чтобы справиться о здоровье этого бывшего резидента.
Таким образом, он остался совершенно один в то время, когда в результате шока его можно было бы убедить рассказать свою историю; ирония судьбы, которая, будем надеяться, пойдет на пользу все большему числу классически мыслящих молодых людей примерно с 1966 года.
Пока его неугомонные современники таким образом удерживали сцену, Хьюстон смог провести месяц довольно спокойно. У него была оторвана правая рука. Он искал освобождения с помощью морфия от болезненных воспоминаний. Лишь изредка он беспокоился о том, как распорядятся его полумиллионом фунтов.
Однако факт о полумиллионе фунтов позже стал беспокоить очень многих других людей: это одна из причин, по которой эта книга должна быть правдивой только в основном.
"Почему ты такой обидчивый?" - гласит записка, написанная почерком мистера Теодора Линкса, которая лежит передо мной. "Я сказал, что мне это понравилось, и я все еще люблю. Но это удовлетворит Р.Б., если мы сможем каким-то образом “обработать” подчеркнутые отрывки. Также я уверен, что мы должны выйти на вымышленный вид названия по той же причине. Что не так с (d)? Это намного привлекательнее, чем фактические. Кроме того, кто перевешивает желания О? Кажется, я помню только одно непреодолимое желание! Но если вы так сильно настроены, сделайте небольшое предисловие к книге и ее предыстории ... .’
Если брать сокращения по порядку, Р.Б. – это Розенталь Браун, наши юристы, которые в целом нуждались в большом удовлетворении по поводу этой рукописи; (d) настоящее название - Роза Тибета; и О ... О - мистер Олифант. Без мистера Олифанта не было бы книги. Это мистер Олифант, действительно, тот, кто составляет backgd.
Я не знаю, когда мистер Олифант впервые взялся за написание своего латинского букваря, но в первом из двух писем, которые у меня есть от него в моем досье, он говорит: "Это результат многолетней кропотливой работы и включает, как вы увидите, большинство полезных советов, которые вы таклюбезно сделанный некоторое время назад.’
Это письмо пришло ко мне вместе с букварем в мае 1959 года.
Я спросил своего секретаря: ‘Мисс Маркс, кто такой Ф. Нил Олифант и когда я сделал ему несколько предложений по поводу латинского букваря?’
Мисс Маркс оторвала взгляд от пишущей машинки и начала обеими руками вытирать лицо (ее привычка, когда она испытывает какое-то беспокойство, о котором она не будет возражать, если я упомяну).
Она сказала: "О, да. Это был не ты. Это был мистер— (мой предшественник).
"Мы когда-нибудь публиковали какие-нибудь латинские буквари?’
‘ Нет. Он подумал, что нам может понравиться – мистер Олифант захотел. У него новый способ преподавания латыни.’
‘ Кто такой мистер Олифант?
‘Он учитель латыни’.
Лицо мисс Маркс приобрело оттенок розового при этом безупречном заявлении.
Я спросил: "Где он преподает?"
‘ Он учился в средней школе для девочек на Эдит-роуд в Фулхэме.
‘ В каком месте?
"Дорога Эдит ..." Это отличная школа, - сказала мисс Маркс. ‘Это одна из лучших дневных школ для девочек в стране. Академическая успеваемость довольно выдающаяся.’
Я начал видеть возможные причины того, что мисс Маркс так упорно защищает эту школу, а также ее беспокойства.
"На самом деле я сама была там", - сказала она, подтверждая их.
‘О, неужели?’
"Да... Послушайте, я сожалею об этом", - поспешно сказала мисс Маркс, с каждой минутой розовея. "Я вроде как не отставал от него. Он приятный старик. Однажды он случайно упомянул, что пишет эту книгу, и он ничего не знал об издательском деле или о чем-то еще ... . Я имею в виду, я сказал ему, естественно, что я не в состоянии гарантировать ...
‘ Все в порядке, мисс Маркс. У нас есть копия переписки?’
‘Мистеру Линксу это понравилось бы. Он взял его на себя, когда мистер— ушел.’
‘Ох. Почему он это сделал?’
‘ Потому что на самом деле во всем виноват он. Сказала мисс Маркс.
Она объяснила почему.
Казалось, что букварь мистера Олифанта появился первым в 1955 году. Мистер — быстро отверг его, и на этом бы все и закончилось, если бы Т.Л. случайно не зашел в комнату, когда оно все еще лежало на его подносе для исходящих писем. У Т.Л. в то время был один из его нередких рейвов; на этот раз для умственно-дисциплинарных пособийклассического языка. Он думал, что в книге мистера Олифанта что-то есть. Книга вышла для читателя-специалиста, который думал иначе. Тем не менее, Т.Л. предложил ряд поправок к мистеру Олифанту. Исправленная книга вновь появилась в 1957 году. К этому времени Т.Л. утратил свой прежний энтузиазм, но он чувствовал определенную непростую ответственность за два года дополнительной работы мистера Олифанта. Если бы тогда книга была хотя бы отдаленно пригодна для публикации, он бы ее опубликовал. Но это было не так. Он вернулся с дальнейшими предложениями.
Это были предложения, которые теперь включены в последнюю работу мистера Олифанта.
Я сказал: ‘Ну, это легко уладить. Давайте просто доведем это до T.L.’
"Я не думаю, что это была бы очень хорошая идея", - сказала мисс Маркс. "В прошлый раз он был немного не в духе из-за этого’.
‘Но я ничего об этом не знаю’.
‘Нет", - сказала мисс Маркс, с несчастным видом похлопывая.
Именно в этот момент я заметил удачный недостаток. Три последовательные главы книги мистера Олифанта были озаглавлены "Что должен знать абитуриент научного университета", (1), (11), и (111). Даже с моими собственными ограниченными знаниями предмета я знал, что абитуриентам естественных наук теперь не нужно знать латынь; в последнее время в прессе была значительная дискуссия по этому поводу, сопровождавшаяся яростными нападками со стороны коллег мистера Олифанта, преподающих латынь.
Я сказал: ‘Ваш мистер Олифант не очень-то следит за новостями, не так ли?’ и объяснил ей почему.
‘ О боже, ’ грустно сказала мисс Маркс. ‘Этот бедный старик’.
‘Сколько ему лет?’
‘Сейчас ему, должно быть, за 80’.
‘Хм’.
По форме мистеру Олифанту потребовалось два года, чтобы переписать. При естественном порядке вещей было маловероятно, что он будет делать во много раз больше… . Любое решение, которое не включало бы в себя разрушение, раз и навсегда, надежд старика, было бы благотворительным.
Я сказал: "Послушайте, мисс Маркс, напишите ему письмо", и сказал ей, что в нем написать. ‘Сделай это красиво. Я подпишу это.’
Мне, однако, не пришлось этого делать. В тот же день позвонил мистер Олифант. Возможно, кто-то правильно объяснил ему насчет абитуриентов естественных наук. Он попросил вернуть его книгу. Мы с мисс Маркс обменялись взглядами облегчения, когда она положила трубку. Я слушал на другом.
Наше облегчение было недолгим. Поскольку оставалось прочесть всего три главы вместо целой книги и, возможно, с некоторыми намеками на смертность, шуршащими в его ушах, мистер Олифант включил максимальную скорость. Всего четыре месяца спустя, в октябре 1959 года, снова появился знакомый букварь.
Это произошло в то время, когда я был склонен рассматривать проблемы авторства с определенной доброй симпатией. Моя первая книга "Ночь Вацлава" (Gollancz, 13s. 6d.) ожидал публикации. Мне показали различные придирки читателей рукописи. Я ненавидел читателей рукописей. Мне казалось, что читатели рукописей, люди, не склонные к творчеству, должны попытаться создать что-нибудь – что угодно – какую-нибудь крошечную вещь; тогда мы могли бы услышать от них больше. Мне казалось несправедливым, что такие люди должны судить о работах творческих людей. Соткать что–то из ничего, собрать что-то вместе, создать что-то совершенно новое в мире - это была восхитительная, трудоемкая задача. Мне казалось, что людям, которые это сделали, следует выразить благодарность, похлопать по спине, а не подвергаться шквалу гнусной критики за их усилия.
В таком настроении мистер Олифант стал моим братом. Я рассматривал его работы с самым теплым восхищением. Он перепечатал все это заново, что, безусловно, говорило в его пользу. Его рукописные исправления были аккуратными и ненавязчивыми. Он так суетился с двоеточиями и точками с запятой, что мое сердце потянулось к нему. И более того, если читатель приложит к этой работе немного усилий – возможно, миллионную долю того, что мистер Олифант потратил на свою работу, – он может очень легко извлечь из нее немного латыни. Почему, в конце концов, мы не должны публиковать такую книгу? Мы издавали 124 книги в год. Почему не мистера Олифанта?
Однако я не стал, как подсказывало сердце, отправлять рукопись прямо в типографию. Я снова отправил его читателю.
Читатель не ждал публикации книги.
Он оценил работу мистера Олифанта с чем-то меньшим, чем мое восхищение.
Он сказал, что она написана в стиле педантичной шутливости, который вышел на рубеже веков. Он сказал, что изложение было намного выше понимания современного школьника, а остроумие - намного ниже. Насколько он мог судить, она была рассчитана на аудиторию неискушенных криптологов в возрасте около семидесяти лет.
Я передал этот отчет мистеру Линксу. Я не мог понять, что еще можно было с этим сделать.
Он закусил губу, читая это. Он обратился к рукописи. - Здесь что-то было, ’ пробормотал он, листая. "Я помню, что у меня это вызвало настоящий восторг… . Я сказал ему, что образование для взрослых – дисциплина классического языка для взрослых ... .’
"Ну, это то, что он, кажется, сделал", - сказал я. ‘Вы увидите здесь в ... в отчете, он говорит, что книга предназначена для ... для вполне зрелых людей’.
"Так не пойдет", - сказал он. ‘Нет, нет... . О, Боже мой! … Ты знаешь, это моя вина, а не его. Я думал, что он сможет это сделать… . Моя ошибка.’
"Ну, что с этим делать", - сказал я в тишине.
‘Я не знаю’.
‘Мы не можем опубликовать это как есть’.
‘Мы не можем опубликовать это, что бы он ни делал’.
‘Кто публикует буквари?’
‘Макмиллан, Лонгманс… . Загвоздка в том, что сейчас это не учебное пособие. ’
‘Агент возьмет его на работу?’
‘ С этим? … Посмотри, посмотри, сохранилась ли у него его первая версия. Там что-то было. Я видел это. Помоги ему в этом. Я не думаю, что это что–то значит для нас - я уверен, что это не сейчас. Но в конце концов … Придайте ему правильные очертания. Посмотрим, сможет ли кто-нибудь в офисе ему помочь. Я посмотрю на нее сам, если хочешь. А там посмотрим. В любом случае, мы получим его в пригодном для публикации виде. ’
Это задание – сказать моему брату Олифанту, что его четыре года работы были потрачены впустую и что все, что мы могли сейчас сделать, это показать ему, как писать книгу, которую мы не собирались публиковать, – показалось мне крайне неприятным. Я так и сказал.
"Я не понимаю, как я могу изложить все это в письме", - закончил я.
‘Нет. Нет. я не думаю, что тебе следует. Я не предлагал этого. Насколько я помню, он довольно пожилой человек. Пойдите и посмотрите на него. Это будет хороший жест.’
Я сказал с крайней неохотой: "Конечно, если вы считаете, что я должен ..."
