Читаем Роль (СИ) онлайн бесплатно
Плоская крыша завода была длинною почти километр. Внизу некогда находился цех холодного проката — стальной лист должен был пройти этот путь без поворотов сквозь валки, постепенно приобретая нужную толщину. По крыше запросто можно было ездить на мотороллере. План Левко был прост и остроумен. Завод занимал площадь в несколько гектаров, был обстроен гаражами и складами, огорожен бетонным забором. На то, чтобы обойти или объехать сооружение, требовалось не меньше получаса, и то, если ориентируешься в местной индустриальной географии. А по крыше на велосипеде Левко преодолевал это расстояние менее чем за минуту, спускался вниз по пожарной лестнице и спокойно уходил от возможного преследования. Весна едва разгулялась, к ночи подморозило, но ветра, к счастью, не было. Левко похвалил себя за то, что надел шерстяной спортивный костюм и куртку на меху. Из кожаного рюкзака он достал мягкое верблюжье одеяло и белоснежную фланелевую тряпицу. Прежде чем расстелить одеяло, Левко тщательно вымел рубероид подвернувшейся раздерганной метлой. Щелкнув замками кейса, он оглядел детали боевого арбалета в бархатных углублениях. Неспешно, с любовью собрал оружие, щелкнул карабинами ремня. Настелив тряпицу на бортике крыши, лег, взглянул в окуляр оптического прицела. Вход в ночной клуб «Вертеп» был ярко освещен. Разухабистая громкая музыка раздражала, мигающие огоньки балаганной иллюминации отвлекали от дела. Еще его нервировали снующие у входа левые, неинтересные для Левко люди, коммерсанты с бандитским рожами, проститутки, дамы полусвета, а более иных, быки-охранники с мощными затылками и выпученными стеклянными глазами. Мерс Червонца стоял метрах в двадцати от входа, опершись на его крышу, курил распухший от своей значимости бык. Впрочем, злость мешала работе, и Левко, презрительно поморщившись, взял себя в руки, решив думать о прекрасном. Он, бесшумно вращая никелированную ручку, натянул тетиву, послюнявив палец, поднял его вверх, чтобы определить поправку на ветер, тщательно выбрал стрелу. Хрустальные флаконы с разноцветными ядами покоились в отдельном футляре. Левко выбрал желтый, извлек притертую пробку и обмакнул наконечник стрелы в маслянистую жидкость. Капля яда упала на рубероид, расплылась, вычерняя асфальтовую поверхность. Вложив стрелу в желоб, Левко отложил оружие и взглянул на часы. Они показывали без четверти полночь — до закрытия метро время было. Он смежил веки, помассировал глазные яблоки и принялся ждать.
Илзе Станиславовна Павлова, в девичестве Лейкмане, вышла замуж по любви, и хотя было это пять лет назад, сумела сберечь сильное чувство. Но теперь это была не пылкая страсть, а жгучая ненависть. Когда Павлов не был так богат, он тоже ее любил, но неожиданный успех в делах изменил его. Тогда он считал ее единственной, гордился ее молодостью — он был старше на десять лет — и красотой принцессы нездешнего мира. Как многие уроженки Прибалтики, она была натуральной блондинкой, доброжелательной, немного флегматичной. У нее были мягкие, почти детские черты лица, розовые губы и серо-голубые глаза с большими, как это бывает у людей с плохим зрением, зрачками. Скользящий взгляд этих глаз придавал лицу выражение аристократической отрешенности. Павлов вдруг понял в одночасье, что может купить практически любую особу женского пола, любого возраста, с любой внешностью, и ударился в необузданный чувственный разгул, не особенно стесняясь бывшей принцессы. Да и мало что могло привязать его к семье — детей у них не было. Уход любви — не порок, а закономерность, но явного хамства Илзе простить не могла. Проглотив обиду Илзе маленькими кулачками потерла глаза. Павлов спал. В сне он мучительно напоминал ей того, кого она, возможно, любила бы и сейчас. Та же родинка на шее, которую она когда-то целовала, выцветшая детская татуировка, свидетельствующая о том, что на заре жизни ее владелец был неравнодушен к некоей Кате. Лицо Павлова было безмятежно, рот приоткрыт. В свете ночника тускло мерцал золотой зуб. Фикса, примета пошлых времен, будто подтолкнула ее к давно принятому решению. Это был другой человек. Она встала с постели, прошла в ванную. Встав на край ванны она дотянулась до вентиляционной решетки, легко сняла ее и извлекла из черного отверстия бумажный пакет с надписью «McDonald's».
Спустившись, по-детски присела на корточки вынула из пакета пластиковую коробку. От волнения Илзе выронила ее, коробка открылась и на черный кафель вывалился дамский пистолет «Beretta», покатился по кругу единственный патрон с тупой позолоченной пулькой. Она блеснула, как зуб Павлова. Игрушка, покрытый слепящим серебром сувенир — калибр пять сорок пять, однозарядный. В отличие от Левко, Илзе взяла его неловко, со страхом, как змею, неумело зарядила, взвела курок и сама же вздрогнула от щелчка.
Левко вздрогнул и открыл глаза. Натянув на лицо черную спортивную шапочку, превратившуюся в маску, он взглянул вниз. Чутье не подвело — из «Вертепа» вышли два охранника, профессионально оглядели округу. Один из них, не обнаружив опасности, направился к автомобилю, разглядывая дорогу. Бык у машины вытянулся перед начальством, забыв вынуть изо рта сигарету. Охранник сказал ему что-то и резко ударил по губам. Прочертив во мгле сложную траекторию, огонек улетел к бетонному забору. На глазах парня выступили слезы, но охранник, не обращая на него внимания, проследил путь сигареты, скользнул взглядом вверх по забору, по стене завода и уставился прямо в объектив оптического прицела, видимо, что-то чувствуя, но, не различая во мгле темного лица убийцы. Левко включил прибор ночного видения, лицо охранника сделалось зеленым, как морда лягушки. Наконец, в проеме двери появился сам Червонец. Охрана прикрывала его со всех сторон, но он нетвердо стоял на ногах, попадая в сектор обстрела. Левко не спешил. Он должен был сделать всего один выстрел — терпеть не мог повторяться. Левко тверже стянул локтем ремень, несколько раз шумно вдохнул и медленно выдохнул.
Илзе выдохнула, не в силах выстрелить. Сморщила лоб, пытаясь припомнить обиды, нанесенные ей мужем. Дрожащими руками она направила ствол в открытый рот Павлова, прямо в золотой зуб.
Щелкнула опущенная тетива, стрела рассекла воздух. Червонец как-то картинно завалился на капот мерса, поддерживаемый растерянными быками. Звук воздуха, покидающего легкие, нелепое движение вперед — это напоминало, скорее, пьяную выходку, нежели мгновенную смерть, если бы не стрела, пронзившая насквозь толстую шею авторитета. Секунду спустя, быки принялись запоздало палить в темноту из всех видов оружия, бессмысленно опорожняя рожки, магазины и обоймы.
Словно услышав пальбу, Павлов резко сел на кровати.
— Нет, нет, не надо, не хочу! — закричал он спросонья. Разглядев Илзе, спросил: — Ты чего?
— Ничего, — сказала Илзе. — Что-то приснилось?
Павлов успокоился, отойдя ото сна.
— Ну да. — Он лег.
— Что?
— Дурь. — Он отвернулся, закрыл глаза. — Будто кто-то в меня целится. И убить хочет.
— Из пистолета? — поинтересовалась Илзе.
— Если бы. Из какой-то старинной дряни, вроде лука. Не помню, как она называется. Аркебуза, что ли. На венский стул похожа. Чушь, в общем.
— Сегодня воскресенье? — спросила Илзе.
— Вроде. Ты чего не спишь?
Илзе взяла со столика часы Павлова. Светящиеся стрелки оказывали без четверти час.
— Уже понедельник, — сказала она. — Сны в руку.
— Спи, — засыпая посоветовал Павлов.
Илзе встала, прикрывая пистолет полой халата, прошла в ванную. Дрожащими руками, она принялась разряжать его. Золотой патрон вывалился из рук и закатился под ванну. Она встала на колени, наклонилась, пытаясь достать его, но не смогла.
Внизу командовал строгий охранник. Он показывал наверх, отправлял машины, они разъезжались в разные стороны. Не обращая внимания на переполох, Левко стряхнул одеяло и, неторопливо свернув, положил вместе с фланелькой в рюкзак, защелкнул замки оружейного кейса, сел на велосипед. Несерьезный транспорт бодро понес его вдаль. Оставив велосипед на противоположном краю, он по пожарной лестнице спустился вниз, спрыгнул на крышу гаража, оттуда — на пустынную улицу.
Бабка-уборщица уже закрывала станцию.
— Беги шибче, матросик! — поторопила она. — Поспеешь еще.
Левко протиснулся в дверь, замкнутую за ним на щеколду.
— Почему матросик, мамаша? — спросил он.
— Сразу же видно — служивый, — объяснила бабка. — И вид у тебя заморский.
Строгий охранник повернул труп Червонца на капоте. Глаза усопшего смотрели вверх, отражая мигающие огоньки иллюминации, и от этого движения казались еще мертвее.
Червонец был исполнен в черном мраморе в полный рост. Павлов стоял рядом. Бравое изваяние было так схоже с оригиналом, что Павлову захотелось положить ему руку на плечо. Он едва удержался от фамильярности.
— Ушел из жизни, может быть, лучший из нас, — продолжал говорить он в микрофон.
Перед разверстой могилой стоял массивный гроб мореного дуба, а рядом с ним в числе прочих родственников — изящная юная дама в черном костюме от Кардена. Лицо ее было скрыто вуалью.
— Да, что там может быть — определенно лучший. Самый честный, самый справедливый. Он ненавидел ложь и предательство, презирал трусливых и продажных…
Облик Павлова был скорбен, но в прищуренных глазах искрился бесовский огонек, и фикса блестела задорно. Дама взглянула на него и блеснула в ответ слезой из-под вуали.
— Кто может заменить Виктора Петровича? — Он выдержал драматическую паузу, оставив без ответа риторический вопрос. — Его любили все — друзья, женщины, дети. Его невозможно было не любить.
— У Червонца не было детей, — поправил сзади Широков, заместитель Павлова по общим вопросам.
— Вот здесь мне подсказывают, что у Вити не было детей, нашелся Павлов. Так вот — это неправда. Все мы в определенном смысле его дети, его воспитанники. Мы встанем на его место и продолжим его дело.
Изысканный оборот вызвал волну всхлипываний и сморканий. Павлов еще раз прошелся взглядом по ножкам и бюстам скорбящих дам — определенно, эта, в Кардене, была лучшей. Загадочность вуали возбудила его.
— Кто это? — спросил он, воспользовавшись паузой.
— Которая? — уточнил Широков.
— В парандже.
— Родственница. Племянница, кажется.
— Она сильно убивается по дяде. Ужель их объединяли лишь родственные связи?
— Сильно, — ушел от ответа Широков. — Будешь знакомиться?
— Обязательно, — сказал Павлов.
Илзе, стоящая довольно далеко бросила на беседующих быстрый взгляд. Глаз почти не было видно за толстыми стеклами уродующих ее очков. Как у многих людей со слабым зрением у Илзе был обостренный слух.
— И еще, — продолжал Павлов. — Мы обязательно найдем того, чья подлая рука вырвала из наших рядов Червонца. Я называю его так, как называли его мы, его лучшие друзья. Мы отомстим за него. Обязательно отомстим. — Павлов сделал суровый взгляд, старательно поиграл желваками.
Левко в неприметном костюмчике и белой рубашке без галстука стоял среди скорбящих, порою, прикладывая носовой платок к сухим глазам. Гроб скрылся под землею, он потихоньку стал выбираться из толпы. Выйдя на просторную аллею, он невольно восхитился памятниками. Черный мрамор и красный гранит, бронза досок и литье оград, бюсты и статуи, барельефы и горельефы — могилы выглядели дорого и солидно, соперничая меж собою. Молодые бандиты были высечены со всей атрибутикой профессии: в широких пиджаках, перстнях, с толстыми цепями на волосатых запястьях и мощных шеях. Особое внимание Левко привлекла статуя из теплого македонского мрамора. Авторитет был изваян в полный рост с вытянутой вперед рукой, на указательном пальце которой висели ключи. Левко не нашел шва на тонкой каменной перемычке, сколько не приглядывался.
— Напрасно ищете, — услышал он сзади. — Склейки нет. Высечено из цельного куска.
Левко оглянулся. На аллее, заложив руки за спину, стоял строгий охранник.
— Как это? — удивился Левко. — Очень просто, — сказал охранник. — Берешь глыбу мрамора, и отсекаешь лишнее. А ключи от мерседеса лишними не бывают.
— Вы скульптор? — поинтересовался Левко.
— Нет, — сказал охранник. — Балуюсь иногда гипсом.
— Так вы врач.
— Иногда приходится заниматься и этим.
— Значит, родственник? — Левко кивнул в сторону могилы Червонца.
— Не довелось, — вздохнул охранник.
— А вы?
— И я нет, — сказал Левко. — Я из бюро ритуальных услуг.
— Не понял?
— Попросту — гробовщик. Помните, у Пушкина?
— Чему вы тогда удивляетесь? Вы, можно сказать, лично приложили к этому руку.
Охранник обвел взглядом аллею.
— В определенном смысле, — согласился Левко. — Но я далек от искусства.
Они пошли по аллее. Охранник показывал.
— Голидзе Тигран Оганезович, Погоняло — Арап. Горячего нрава человек был. Десятка два солнцевских положил. Слыхали?
— Даже видел, — скромно похвалился Левко. — Издалека, правда.
Павлов подошел к Илзе.
— Я распорядился, тебя отвезут домой.
— Мне не надо домой, мне надо в больницу, — сказала Илзе. — Я же тебе говорила.
— Езжай, куда надо, — разрешил Павлов.
— А ты? — спросила она.
— Я должен срочно уехать в командировку. — Павлов проводил взглядом приглянувшуюся даму. — Червонец такой завал оставил. Хоть бы перед смертью с бумагами разобрался, скотина.
— Он же не знал, — тактично напомнил Широков.
— Что? — отвлекся Павлов. — Да, конечно, не знал. Поехали, Сережа, пора.
— Надолго? — спросила Илзе. Дама села в автомобиль, нарочито сверкнув точеными икрами.
— Я думаю, на недельку, — предположил Павлов.
В конце аллеи, храма и стоянки собеседники остановились.
— Я вот человек маленький, — сказал Левко, — а вот вам, к примеру, после смерти, извините, конечно, такой монумент оставят?
Охранник подумал.
— Может быть. — Он открыл дверь своего чероки. — Счастья вам.
— И вам, — ответил Левко. — Хорошо вы живете.
— Хорошо, — согласился охранник. — Только мало.
Он хлопнул дверцей, машина уехала. Левко поднял глаза на луковки храма, перекрестился, поклонился в пояс и вошел внутрь.
Пройдя через крестильню, Левко вошел в комнату старосты. Румяный священник после службы и отпевания усопших переодевался в штатское, мурлыча под нос популярную мелодию.
— Разрешите позвонить, батюшка? — попросил Левко.
— Ради Бога, — разрешил священник.
Левко взял трубку.
— У вас таксофон на улице сломан.
— Ребятишки озорничают, — объяснил священник. — Тьфу, зараза, прости Господи, — выругался он. — Как привяжется, нипочем не выбьешь. А ведь грех. Мне канон петь, а эта дрянь в голове вертится.
— А вы вспоминайте классику, батюшка, — посоветовал Левко. Вагнера, Леонковалло. — Он набрал номер. — Помогает.
