Читаем Рис онлайн бесплатно

На закате – гружённый углём товарняк, содрогнувшись, застыл возле старой товарной платформы. У Л ун в забытьи полусна вдруг почувствовал дрожь и отдачу вагонов, расслышал раскатистый лязг, тихий шорох просевшего под обессиленным телом угл я. Он вскарабкался выше по угольной куче. Глаза ослепил резкий свет электрических ламп. У путей суетливой толпой мельтешили какие-то люди. Белесое облако пара, сливаясь с вечерними сумерками, укрывало неясные – тут неподвижные, там колыхавшиеся – очертанья вокзала.

Пора выбираться. Стряхнув с одеяла слой угольной пыли, У Л ун перебросил потрепанный тюк через борт, спрыгнув следом на насыпь. Лишенное сил исхудалое тело его показалось У Л ун’у почти невесомым – как связка соломы. Дрожащие ноги нетвердо ступили на землю чужбины. Он даже не знал, в какой город его занесло. Ветерок, вдруг повеявший гарью с равнины, принес и ночною прохладу. Дрожа от озноба, У Л ун приподнял грязный сверток с земли, оглядев напоследок проделанный путь. Рельсы тянулись на север, в бескрайнюю темную даль, где мерцающий глаз светофора подмигивал синим и красным. Под станционным навесом послышались гулкие стуки: с юга к платформе спешил уже новый состав. Рельсы, составы... Пусть он и трясся в вагоне два дня и две ночи, весь этот новый неведомый мир был ему безразличен.

Продравшись сквозь х аос людей и поклажи, У Л ун потащился к скоплению ветхих домишек. Днями копившийся голод достиг высшей точки. Казалось, из сдавленной спазмой утробы вот-вот хлынет теплая кровь. Трое суток ни крошки во рту. У Л ун на ходу ковырялся в своем узелке. Пальцы наткнулись на мелкие твердые шарики. Извлекая один за другим, У Л ун отправлял зерна в рот, разгрызая их с резким рассыпчатым хрустом. Это был рис, неочищенный рис из родного селения Кленов и Ив. Доедая последнюю горсть, У Л ун робко ступил на мощеную улицу.

Видно, недавно был дождь: в расщелинах старой брусчатки мерцали скопленья серебряных капель. Свет разом вспыхнувших редких кривых фонарей неожиданно вырвал из тьмы очертанья домов и деревьев. Северный пригород бедный и грязный район. Воздух насыщен неописуемой смесью зловонья людских нечистот с резким смрадом гниющих объедков. На улицах редко увидишь прохожих. В мертвой тиши слышен лишь гулкий рокот фабричных машин.

На перекрестке, закинув башку на холщевый мешок, крепко спал средних лет незнакомец. У Л ун подобрался поближе. Отличное место для отдыха. Он так устал, что не мог уже дальше идти. Привалившись к стене, У Л ун съехал на корточки. Свет фонаря, освещая лицо мужика, придавал ему странный синюшный оттенок.

– Э, ты не спи! Так замерзнуть недолго.

Спящий лежал неподвижно. Наверное, сильно устал. Каждый из тех, кто оставил родные места, как собака, пытается спать, где придется. И лица их тоже собачьи – вялые, сонные, с плохо скрываемой злобой. У Л ун отвернулся, уставившись на облепившие стену цветастые гроздья рекламы. Мыло, сигары, пилюли... На каждом плакате «наигранным жестом ровняла прическу» всё та же девица с кровавой царапиной крашенных губ. Меж плакатов теснились листки объявлений: большею частью приватных целителей «немощи ив и цветов» [1]. Он невольно осклабился. Город. Дикая смесь всевозможных нелепых вещей. В этот город, как мухи, слетаются люди, чтоб наплодить сонм опарышей. Город. Никто не похвалит его. Но когда-нибудь все переедут сюда.

Небо скрыла тяжелая мгла. В ней У Л ун распознал баснословный, клубившийся даже ночами над городом дым. У Л ун был наслышан о смоге. Бывало, в селение Кленов и Ив возвращались из города люди. Они говорили, что город – одна дымовая труба.

У Лун встал, собираясь уйти с перекрестка, и вновь оглядел мужика. Тот лежал в той же позе. На спутанных прядях волос чуть заметно мерцали белесые зернышки инея.

– Эй, ну проснись же ты! Надо идти.

У Л ун тронул спящего. Плоть незнакомца была холодна и недвижна, как камень. У Л ун поднес руку к ноздр ям мужика. Дыхания не было.

– Мертвый!

Вскрикнув в испуге, У Л ун побежал со всех ног. Он не думал, что это мертвец, и теперь, мчась по темным неведомым улицам, он ощущал, как покойник с синюшным лицом вьется шершнем за самой спиной. От страха, сковавшего душу, он даже не смел оглянуться. Мимо него проносились как тени: заводы, лабазы, скопления щебня и мусора...

Улица оборвал ась у пространной полоски земли, окаймленной поверхностью водной стихии. Перед У Л ун’ом вдруг вырос лес мачт с ходовыми огнями: сонмище вставших на якорь судов прилепилось к речному причалу. Возле воды на огромных тюках восседали курившие, пьяно галдевшие люди. Запах дешевого пойла струился по сумрачной пристани. Остановив на мгновенье свой бег, У Л ун жадно хватал влажный воздух. Пусть ум успокоили виды ночного причала, но сердце по-прежнему сковывал страх. Сделав вздох полной грудью, он ринулся к кромке воды.

Бежавшего к пристани, словно испуганный заяц, юнца с несуразным узлом за плечами приметила пьяная братия. Сгрудившись возле закуски из жирной свинины, они, приподнявшись, смотрели, как тот с побледневшим, запачканным угольной пылью лицом мчится прямо на них.

– От кого убегаем? – Крепыш, преградив путь У Л ун’у, схватил его за воротник. – Что украл?

– Там мертвец! – широко раскрыв рот, задыхался У Л ун.

– Это он за тобой поспешает? – Крепыш, хохотнув, обернулся к своим братанам. – Вы слыхали? Поганец покойника рад обокрасть.

– Я не крал, я не вор!

Лунный свет и мерцание мачтовых ламп освещали пунцовые лица братвы, молча евшей глазами У Л ун’а. Он только теперь разглядел изобилье бутылей и плошек с соленой свининой, расставленных подле него на земле, на тюках... В глотке глухо забулькали странные звуки. Слегка задрожав, руки сами собой потянулись к еде.

– Я голодный, – У Л ун испытующе вперился в пьяные лица. – Три дня ни росинки...

Их губы кривились в едва уловимой усмешке. У Л ун, подобравшись к поближе тарелкам, схватил кусок мяса и тут же зашелся в пронзительном крике: рука оказалась прижатой к земле.

– Назовешь меня папой, – стопа Крепыша, словно камень, давила на кисть, – дам сожрать эту дрянь.

– Помилосердствуйте, дяденька, – вытянув шею, У Л ун умоляюще пялил глаза на блестящую лысину. – С голоду я помираю!

– Глухой, или «папа» сказать не умеешь? Скажи, что я папа, и лопай!

У Л ун, одурело тараща глаза на лицо Крепыша, наконец, произнес слово «папа». Заржав во все горло, Крепыш не убрал свою ногу.

– Их тоже давай, – он махнул на стоявших вокруг братанов. – Чтобы каждого папой назвал. А иначе они не согласны.

У Л ун посмотрел на толпу. Привалившись спиною к тюку, один нес околесицу. Прочих «мотало с востока на запад». В их мутных глазах разгорались тревожные искры. Искры, будившие в сердце слепой бессознательный страх. Он понуро потупил глаза. Перед самым лицом красовалась холщевая т уфля. Сквозь драный носок её лезли наружу корявые бледные пальцы, как пара давильных камней пригвоздившие руку к земле.

– Папа...

Голос У Л ун’а бессильно растаял в пространстве пол уночной пристани. В диком веселье братва хохотала, корявя нетрезвые рты. У Л ун, свесив голову, молча смотрел на свою чуть заметную тень. Кривая, согбенная – словно собака. Кого мне звать папой? В селении Кленов и Ив остались бессчетные дяди и тети, двоюрные братья и прочие родичи, но не отец и не мать. Они умерли, так говорили в деревне, во время великого голода лет эдак двадцать назад. Когда люди пришли выносить их тела, У Л ун спал в кипе сена, слюнявя ошейный серебряный обруч. «Ты, – как-то сказали ему, – был похож на щенка». Все безотцовские дети подобны собакам.

Стопа Крепыша наконец-то ослабила гнет. У Л ун второпях запихнул себе в глотку зажатую в пальцах добычу. Утративший дар ощущений язык не чувствовал вкуса свинины. У Л ун ощущал лишь одно – в утробу попала и вправду съедобная вещь. Он немного взбодрился.

– Хлебни за меня, – поднеся чашку с пойлом, Крепыш взял У Л ун’а за щёку. – Чтоб залпом. Усёк?

– Я не пью...

Лицо вмиг исказила железная хватка.

– Мне мяса поесть бы, а пить не желаю, – насилу продолжил У Л ун, еле-еле ворочая сдавленной челюстью.

– Мясо ты жрешь, а за папу не пьешь?! Ты мужик или нет?!!

Крепыш всунул У Л ун’у меж губ чашку крепкого пойла:

– До дна хватани за меня, пока харч твой из пасти не вынул.

У Л ун безотчетно отпрянул. Взревел благим матом Крепыш. Подскочившая братия мигом скрутила У Л ун’а. Кто-то вдруг так надавил ему на сочленение двух челюст ей, что уста его сами собою раскрылись зияющей черной дырой. В эту бездну одну за другой влили пять полных чашек крепчайшего пойла. У Л ун что есть сил отбивался, пинался, откашливался. Пойло жгло изнутри его плоть, собираясь спалить его заживо. Он ещё слышал раскаты безумного смеха, не понимая уже что к чему. Опьяненье застало врасплох. Пустота захватила сознанье. Усталое тело опять повалилось на землю, как связка соломы, и где-то над ним, далеко-далеко, мерцали полночные звезды, огни ходовых фонарей, искры пьяных злых глаз...

Толпа созерцала застывшего в странной, болезненной позе У Л ун’а. Луна освещала его желтый лик. Возле краешков рта расплывались остатки свинины. Рот еще двигался. Губы, кривясь, издавали невнятные звуки.

– Чего он бормочет?

–«Пожрать» говорит, – пнул У Л ун’а Крепыш. – На жратве помешался, поганец.

С реки долетел резковатый свисток подходившего к пристани судна. Оставив У Л ун’а, вся братия двинулась к кромке воды. Тени крепких людей, проплывая над ним, исчезали за грудами сваленных возле причала товаров. У Л ун был пьян в грязь. Он не понял, что это за люди. Лишь позже, встречая порою громил из Портовой Братвы, для которых убийства, разбой, грабежи были самым обыденным делом, У Л ун каждый раз вспоминал с дрожью в сердце ночное вторжение в логово льва.

На рассвете во сне У Л ун видел селение Кленов и Ив. Необъятные воды потопа залили поля и жилища. Вода клокотала повсюду, подмыв каждый крашеный известью дом, повалив наземь каждое дерево. Мутный поток уносил золотистым ковром устилавшие водную ширь колоски только-только созревшего риса. Трупы свиней и собак, тут и там застревавшие в грудах ветвей, отравляли зловоньем округу. Пытаясь хоть что-то спасти, по колено в воде суетились несчастные люди. Стенанья, бессчетные, словно холодные капли дождя, наполнявшие серое небо, ударами градин стучали в его голове. У Л ун видел себя, из потока других беглецов выделявшегося отрешенным, немного расслабленный видом. Орудуя палкой, он ловко сбивал с придорожной жуж убы [2]остатки сухих желтых ягод.

Причал уже полнила будничная суета. Пробуждённый нахлынувшим шумом У Л ун приоткрыл понемногу глаза. В двух шагах от него с тяжкой ношей на спинах сновали какие-то люди. Люди теснились на лодках, на сваленных наземь тюках. Куда-то спешили, чего-то кричали. У Л ун приподнялся, уселся на корточки. Думал припомнить вчерашнее, но в голове было пусто. Лишь изо рта препротивно разило свининой и пойлом. Казалось, ночные события были мучительным сном.

Не привлекая внимания встречных – средь белого дня от полнощной братвы не осталось след а– У Лун брёл по причалу и вдруг встал как вкопанный: целая баржа зерна! Работяги сгружали сверкающий рис в примостившиеся подле судна тележки. У Лун молча взирал на их труд. Пряный дух свежих зерен поверг его в бездну уныния.

– Риса-то сколько. Откуда?

– Не знаю. Не все ли равно? – не взглянув на У Л ун’а, работник наполнил тележку последней корзиной зерна, – недород повсеместный. Рис ныне достать нелегко.

– Нелегко, – У Л ун взял из тележки горсть зерен. – В деревне у нас все поля затопило. Такой же был рис. Весь пропал на корню.

– Днесь везде одинаково. Не наводненье, так засуха.

– Жатва была на носу, – продолжал ныть У Л ун, – и вода. В один миг смыло «пот и кровь» целого года. Горсточки риса и той не собрать.

В уголках его рта проступала тоскливая самонасмешка.

Наполнив тележки зерном, работяги один за другим покатили их прочь от причала. У Л ун безотчетно поплелся им вслед. Пробираясь по узким замызганным улочкам, чрез толчею, меж повозок, лавчонок, лабазов, он снова почувствовал в брюхе с трудом подавляемый голод. Привычным движеньем У Л ун запихнул себе в рот сжатый в пригоршне рис. Пусть сырой, но зато, если долго жевать, выйдет, в сущности, та же похлебка: и то и другое хоть как-то спасает от голода.

На перекрестке – тележки свернули на улицу Каменщиков – У Лун тотчас приметил старинную башню. Пагода из синеватого камня – чж анов так пять [3]высотой – возвышалась над скопищем ветхих домишек. Над кровлей её суетились пернатые стаи. Откуда-то сверху послышался звон бубенцов. У Л ун задрал голову:

– Что это там?

И ни звука в ответ. Работяги уже подкатили тележки к лабазу Большого Гуся.

– Дай дорогу! Товар привезли, – во весь голос кричали они на на толпившихся возле ворот покупателей.

В кожаных туфельках на высоченных столпах каблуков, в изумрудном цип ао [4]Чжи Юнь, взгромоздясь на прилавок, нервозно стучала ногтями по стойке, лузгала семечки, косо поглядывала на раскрытые двери лабаза. Возле амбара Ци Юнь помогала работникам взвешивать рис. Кто не знает на улице Каменщиков двух сестер из лабаза Большого Гуся?

В зев ворот, через давку торгового зала, на внутренний двор – работяги таскали на сгорбленных спинах мешки с белым рисом. Бубнивший под нос счет товару хозяин заглядывал в каждый из них, самым тщательным образом сея меж пальцами их содержимое. Рис был недавно очищен, и мелкая пыль, поднимаясь со сброшенных наземь мешков, заполняла пространство двора. Его обрамляли старинные: серого камня под черною кровлей постройки. К востоку и западу располагались амбары, на юге – покои владельца лабаза и двух дочерей. Над стрехою вор от трепетало полотнище вывески. Из четырех черных знаков обычный прохожий умел разобрать только «рис». Впрочем, до остальных уже два с лишним века, покуда род Фэн был владельцем лабаза Большого Гуся, никому ни малейшего не было дела.

Во дворе на растянутых тонких шнурах сохли пестрые платья, кропившие головы, спины и плечи снующих под ними людей. Навевавшее мысли о стройных дев ичьих телах, освещенное солнцем, струившее запах душистого мыла белье без сомнения принадлежало дев ицам в лет ах столь же ярких и очаровательных, как и носимые ими наряды. Ци Юнь было шестнадцать, Чжи Юнь – девятнадцать.