Читаем Режиссер онлайн бесплатно

В РОЛЯХ: Ингмар Бергман, Кэби Ларетеи, Карин Бергман, Эрик Бергман, Гуннар Бьорнстранд, Ингрид Тулин, Свен Нюквист и др.

«Вот и опять скорбный свет летней ночи пойман в стеклянную банку», — думает Ингмар.

Он смотрит на белую улицу, струящуюся меж мутных силуэтов домов, словно вода.

Мужчина примерно его возраста движется по направлению к нему, вздрагивает и вдруг оказывается на двадцать шагов ближе.

Кажется, он в пасторском облачении.

Луч света наполняет пространство и, выгибаясь, вновь исчезает в окне наверху.

Женщина с узловатыми пальцами накидывает оконный крючок на петлю. Она проходит через всю комнату и, миновав напольную лампу, садится на край кровати.

Шепот пронизывает раскаленный металл прожектора. Или он услышал его только сейчас, когда погасил свет?

Немного помешкав, он решает выйти черным ходом, через дверь хорового зала.

Он не хочет ни с кем встречаться.

У него нет сил объяснять, что работу со Стравинским придется прекратить и заняться новым сценарием.

Ингмар выходит в сумерки, воздух холодит веки, вспотевшую шею и забирается глубоко в ноздри.

Комья сухого снега сыплются с двадцатиметровой высоты жестяной крыши Малого павильона, пролетают мимо черной ленты окон и глухо шлепаются на внешнюю лестницу.

Свет уличного фонаря, покачиваясь, неожиданно перепрыгивает через кирпичную стену и освещает его лицо: напряженный лоб, брови, глубокая морщина, что тянется от ноздри и прорезает полукружье у рта.

Мелкозернистые снежинки, словно рваная паутина, мягко кружатся над дорогой, вокруг угла и у отсыревшего фундамента казенного здания.

Он идет вверх по улице. Колючий холод щиплет лодыжки и пробирается в штанины брюк.

Когда Ингмар проходит мимо водосточной трубы и чугунной решетки в асфальте, наверху распахивается окно.

Он оборачивается.

Возле подоконника мелькает обнаженная рука.

За стеклом с неровными бликами проступает лицо. Это женщина с раскрытым ртом. Она что-то кричала ему.

Короткий обмен репликами с техником в коридоре о просторном хоровом зале кинотеатра под названием «Опера». Новые репродукторы так и трещат, говорит Ингмар.

В сумрачной глубине директорского кабинета повис сигаретный дым — здесь только что курил секретарь; белесый туман над стулом и эмалированной поверхностью настольной лампы цвета слоновой кости, папками и шкафом с документацией.

Почти тишина. Стены немного поскрипывают. Кто-то шуршит в коридоре возле комнаты с ротаторами.

Он снимает светло-серую телефонную трубку:

— Бергман.

Прокашлявшись, Димлинг бормочет, что секретарь думал, будто он ушел домой еще в три часа.

— Я удрал в «Оперу», — отвечает Ингмар.

Пытаясь скрыть свое возмущение, директор говорит, что нельзя уделять столько времени опере, когда готовится фильм. Ингмар не объясняет ему разницы, потому что в любом случае Димлинг прав: оперная постановка помешает долгожданному сценарию.

Он смотрит на брызги масляной краски, оставшиеся на оконном стекле, на потрескавшиеся рамы и подоконник из белого пластика.

Весла будоражат желтую воду, пробуждая в ней сонное движение, запоздалое шевеление пряжи. Из мрака выступают черные листья, они, словно лица, попавшие в луч света, теснятся вокруг.

Знакомые и незнакомые лица.

Сестренка Нитти, которая зевает, старательно раскрывая рот.

Плавно кружась, его собственное лицо и лицо отца неуклонно движутся к черной тени под дубом. Медленно поднимается врач с тонкими бровями. За ним следует Димлинг, который улыбается, когда он говорит ему, что все же надеется на последнее лето.

Врач не успевает ответить, потому что лопасть весла разрезает воду и мощным движением увлекает за собой листья.

Ингмар садится на край письменного стола и провожает взглядом этот медленный коловорот.

Мокрые следы ведут к нему по паласу.

Когда он кашляет, Димлинг отводит трубку.

Шмыгая носом, Ингмар распахивает пальто на подкладке. Вена, что тянется от основания носа, натягивается, образуя развилку на переносице.

Ингмар проходит по коридору, за спиной у него звонит телефон. Рука нащупывает опору на пыльной планке над панелью.

Ледяной ветер набрасывается на его причесанные волосы, черные пряди падают на глаза.

Серый автомобиль протарахтел сквозь высокие створки ворот и исчез.

Ингмар кутается в пальто, засовывает руки в карманы и спешит изо всех сил, чтобы холод не успел пробраться внутрь.

Надувшийся полиэтиленовый пакет катится по дороге.

Сощурившись, Ингмар медленно движется вперед.

Нечто огромное, словно свинцовый парус, высится между автомобилями на неосвещенном парковочном месте.

Он останавливается, делает шаг вперед, смахивая челку со лба.

Это громадная грифельная доска. Метра три высотой, подпертая балками. Сбоку тянется след от растаявшего снега.

Ингмар подходит, берет с полки мелок, рисует кривую лошадку и сверху надписывает: «Макс»[1].

Подув на руки, он пририсовывает возле лошадиной морды облачко: «Осенью будем снимать?»

— Будем, — отвечает Ингмар и кладет мелок обратно на полку. — Сценарий почти готов.

Он садится в машину, хлопает дверцей, барабанит пальцами по рулю.

— Что за черт, — бормочет он.

Позади грифельной доски, за невысоким заборчиком, окружающим стоянку, стоит настоящая лошадь. Она отделяется от массива густых ветвей. Тяжело ступает в сторону, ближе к деревьям, видно, как перекатываются мускулы на ногах.

Ингмар вспоминает, как Макс стоял перед машиной, спрятав ладони под мышками, и рассказывал, что его пригласили в Упсалу на роль Фауста, репетиции начнутся в октябре.

— Ты должен отказаться.

Лошадь поскальзывается на обледенелом склоне. Правая нога и бедро замирают в попытке предотвратить скольжение. Крупная лошадиная голова поворачивается в темную черноту деревьев, тело вновь обретает равновесие, резкими движениями лошадь пятится назад.

Ингмар, одетый в темно-серый свитер с белой изнанкой, берет на кухне чашку горячего молока и идет в столовую.

Гравюра Хогарта на стене отражается в оконном стекле. Она тянется через сад и дальше, в темное поле, будто водная горка-туннель, которую распрямили.

Ингмар просматривает свои прежние записи, когда в фильме должно было рассказываться о пасторе, который запирается в церкви и говорит Богу, что будет сидеть там до тех пор, пока Он не явится, — пусть даже это продлится целую вечность[2].

Ингмар знает: надо скорее взяться за сценарий, но про себя повторяет, что никакой спешки тут нет.

Надо успокоиться.

Надо ждать, идея придет сама, вкрадчиво прорастет изнутри.

Не чувствуя беспокойства, он переходит в другую комнату, кладет возле телефона граммофонную пластинку с «Симфонией псалмов»[3] и вдруг вспоминает светло-серую ночь в пасторской усадьбе рядом с больницей Софиахеммет.

Мать вернулась домой после отдыха в Дувнесе и злобно рыдала в своей комнате.

Ингмар лежал в кровати, но уснуть не мог.

Раздававшееся вдалеке постукивание — наверное, кто-то рубил дрова — увлекло его за собой, прочь отсюда, в глубь воспоминания.

Сквозь дверь мать кричит, чтобы отец не смел к ней входить. Его шаги рассыпаются по всему коридору, жалобный голос: «Что с тобой, Карин? Кай, милая, что с тобой?»

Внезапный грохот, крики, угрозы.

Снова шаги, туда и обратно, вялые всхлипывания матери.

С легкостью распускаемого вязания Ингмар проскальзывает в комнату младшей сестры, чтобы посмотреть, не проснулась ли она.

Та сидит в кровати, глядя прямо перед собой, на гобелен из Даларны.

Светящаяся кожа и испуганный рот.

Он садится к ней на кровать и играет с куклой Розенблум. Это молодой граф, который всех вокруг принимает за слуг. Он уговаривает крокодила помочь ему переправить через реку чемодан.

Нитти смеется в подушку.

Когда крокодил вместо того, чтобы взять чемодан, хватает его за ногу и тащит к воде, Розенблуму кажется, что это досадное недоразумение.

Вдруг половицы начинают скрипеть, шаги приближаются. Железный шарик катится по полу. Ингмар прячется за бельевым шкафом, в комнату тяжелой поступью входит отец, он садится на кровать и прислушивается, хотя вокруг тишина. Он молча кладет свою большую голову на колени Нитти.

Маятник тужится и сухо щелкает, но в деревянном тельце раздается лишь слабый резонанс.

Ингмар набирает цифру за цифрой, ожидая, пока диск вернется на место, слушает долгие гудки в трубке.

На том конце провода поднимают трубку. Тишина.

Отец откашливается и отвечает — как всегда.

Наверное, он сидит за письменным столом с фотографиями в рамках, в пиджаке, застегнутом на все пуговицы. Отец даже не подумал ослабить узел тонкого галстука, хотя в комнате никого больше нет.

— Я подождал до семи, чтобы вы успели отдохнуть полчасика после обеда, — говорит Ингмар.

— Вот оно что, большое спасибо. — Отец смущенно смеется.

Ингмар перестает грызть ноготь большого пальца и спрашивает, не заняты ли родители — может быть, у них гости или они смотрят передачу «Распростертые объятья» с Леннартом Хиландом.

— Я ведь не забыл поблагодарить тебя за телевизор? — говорит отец.

«Неужели он и вправду решил, будто я думаю, что он недостаточно поблагодарил меня», — написал Ингмар на полях романа, но не закончил предложение вопросительным знаком, а продолжил читать о внезапной тишине, что повисла вслед за его невысказанным ответом, о том, как края тяжелого воротника, похожего на цифру одиннадцать, отражались в окне столовой.

Отец откашливается. С шумом откидывается на спинку стула. Светским тоном сообщает, что утром из Анкары звонил Даг.

— Да? Как он там?

— Не знаю, — отвечает отец. — Похоже, твой брат доволен местом посольского секретаря, а вот ты…

— Я всего лишь хотел спросить про его ногу, — перебивает Ингмар, тотчас об этом пожалев.

— Я могу позвать мать, с Дагом разговаривала она.

— Не надо, — быстро возражает Ингмар. — Я бы еще с удовольствием побеседовал с вами.

В темном поле виднеется свет автомобильных фар, мягко льющийся через аллею.

Ингмар теребит обложку пластинки, краешек внутреннего конверта из пластика и спрашивает отца, решили ли они, где проведут лето.

— Наверное, снова будете снимать — как это называется — Сиденвальскую виллу?

— Да, — отвечает отец, думая совсем о другом.

— Ведь вам там понравилось?

— Наверное, да, — бормочет тот.

Ингмар лихорадочно чешет голову.

— Я так и думал.

— Раз нельзя выходить на взморье, то мне без разницы.

— Да, но мне тут кое-что предложили — как бы это сказать — летний домик на Торё, вы могли бы там пожить.

— Нет, — отвечает отец с улыбкой в голосе.

— Это прекрасно бы вам подошло.

— Спасибо, но…

Ингмар слышит, как отец встает, вытягивает телефонный шнур, приоткрывает дверь в кабинет.

Ингмар грызет ноготь, потом разглядывает его и снова принимается грызть.

— Наверное, скоро придет черед новому фильму, — говорит отец, пытаясь поддержать разговор, пока взгляд его скользит по изогнутой ширме, вдоль книжных корешков и по створчатым дверцам.

— Да, он будет идти в октябре в «Красной мельнице»[4].

— Мама обрадуется.

— Сейчас я пишу сценарий для другого фильма. Возможно, вам это покажется интересным. Это фильм о пасторе.

— Смею надеяться, не обо мне.

— Это было бы слишком.

— Мать что-то говорила про оперу.

— Я буду страшно рад, если вы придете на премьеру. Приходите, пожалуйста, — просит Ингмар.

— Тебе лучше поговорить об этом с матерью.

— Стравинский практически…

Ингмар слышит чей-то голос на заднем плане. Отец говорит, что это Малыш, и передает телефон матери.

— Что-то случилось? — спрашивает она.

— Скверные новости, — отвечает Ингмар. — Хотел спросить, не хотите ли вы пойти на премьеру «Похождений повесы».

— В «Оперу»?

— В принципе ничего особенного, но… Может быть, отец хотел бы прийти?

— А мать тебя не волнует?

— Нет, ну серьезно, как ты думаешь, ему это интересно?

— Думаю, да, но ты ведь его знаешь, — отвечает мать.

— Пусть поступает как хочет, — вздыхает Ингмар, поднимаясь со стула. — Я не собираюсь его заставлять…

— Ингмар, постой, — спокойно перебивает она. — Мне не хотелось бы тебя огорчать.

— Поздно.

— Не говори так.

— Как так? Как я не должен говорить?

— Не стоит…

— Какого черта ты его защищаешь, ведь…

— Замолчи, — резко отвечает она. — Я не желаю слышать про…

— Да плевать я на все хотел! — кричит Ингмар, швыряет трубку и выдергивает шнур из розетки. Телефон с грохотом и звоном падает на пол. Он пинает его ногой, хотя уже не чувствует гнева, и выходит из комнаты.

Трясущейся рукой Ингмар ведет иглу по темной водяной глади, по вращающейся поверхности, затем стоит и слушает, как бьется о стенки гобой, прежде чем вырваться на свободу.

Молоко в кружке, стоящей на столе в столовой, покрылось пенкой. Он смотрит на желтый блокнот, но понимает, что даже не может сесть. Скорее с ревностью, чем с неприязнью, он возвращается к воспоминанию о том, как большая отцовская голова лежит у сестры на коленях. Он не ожидал, что отец способен на такой взывающий к нежности жест. Он лежал, закрыв глаза, и совершенно спокойно рассказывал о том времени, когда был пастором в Форсбаке.

Пластинку заело, и лапка граммофона отскакивает назад: в комнату входит кукла Розенблум с бледным лицом. Он подходит и кладет голову на колени Нитти. Ему кажется, он сомкнул веки и уснул, он не понимает, что до сих пор таращится в пространство черными глазами.

Игла граммофона снова соскакивает с дорожки: Даг отрывает кукле руку и показывает Нитти ее дрожащее тельце.

Ингмар подходит к граммофону и переставляет иглу на следующую дорожку: мне страшно хотелось, чтобы у Дага была маленькая сестренка, рассказывает отец, и в конце концов мать сшила небольшую куклу, которую положила на мою кровать в день нашей свадьбы.

— Куклу?

— Да, но потом она забеременела, — говорит отец, и усталая улыбка растекается по его лицу.

— Забеременела мной? — не подумав, спрашивает Нитти.

Ингмар снова открывает дверь в кладовку и роется в пакетах. С глухим стуком падает на пол пачка овсянки, Ингмар пятится назад, вытирая капельки пота над верхней губой. Он не понимает, куда делся шоколад, — может, Кэби проголодалась и взяла его с собой, в аэропорт?