Читаем Рейс туда и обратно онлайн бесплатно

Каждый очередной выход в рейс у старшего помощника капитана танкера «Пассат» Николая Владимировича Русова начинался с крупной семейной ссоры.

В письмах с моря домой и дома, возвратившись из рейса, Русов обещал Нине, что уж на этот-то раз стоянка будет долгая, мол, ремонт — и действительно, в одном из рейсов были помяты фальшборта с правой стороны, в другом что-то с машиной случилось — и они вдосталь походят в кино, театр, рестораны; долго, целую вечность, будут вместе! И побывают в лесу, на рыбалке и... Но береговики брали социалистическое обязательство и производили ремонт не за три, а всего за полторы недели. Торопились, ведь танкер возил топливо на промысел. В далеких штормливых широтах дожидались топлива рыболовные траулеры, и экипаж танкера, а значит, и старпом Николай Русов тоже выискивали внутренние резервы и подготавливали свою посудину к выходу в рейс на двое-трое суток быстрее намеченного планом срока. И все никак не получалась длительная, как вечность, стоянка в порту.

И наступил день, когда надо было снова сказать Нине о дне и часе отхода танкера.

— Нинок, — окликнул жену Русов. — Послушай, милая...

— Ешь, ешь. Как суп? — прервала его Нина. — А, чуть не забыла, билеты мне на завтра достали. На...

— Видишь ли, мы завтра уходим, — как бы между прочим, произнес Николай. — А суп чертовски вкусен. Я такого супа...

— Как это завтра? — Лицо у Нины побелело, глаза сузились в две кошачьи щелки. — Колька! Шутишь?

— Нина, какие шутки? Всего и дел-то: сбегаем на юг да у экватора пошастаем. Раздадим рыбачкам топливо, раз-два — туда и обратно.

— Туда и обратно?! А я опять жди да переживай? Да я спать не могу, когда ты в рейсе, чего только не мерещится! То у вас двигатель выходит из строя и ветер песет ваш танкер на камни, то вам в тумане траулер борт пропарывает!

— Камни? Туман?.. Я тебе про это не рассказывал, — пробормотал Николай Русов, вяло шаркая ложкой в тарелке. И это действительно было так: мало ли что случается в каждом рейсе? Но зачем об этом рассказывать жене, напрасно волновать ее? — А суп, я тебе скажу, просто чудо.

— Уж ты такой, молчун! — выкрикнула Нина, игнорируя льстивое замечание Николая насчет супа, и отвернулась. — Колька, я больше не могу. Все эти ожидания, волнения. Все мечтаем, планируем... лес, озеро... Вот билеты на концерт достала.

— Хорошо! Попрошу, чтобы отход отсрочили на неделю. — Русов резко отодвинул тарелку. — Сходим в лес. И на концерт!

— Тебе уже и суп мой не нравится?! — воскликнула Нина. — Ненавижу!

Она выскочила из кухни и так грохнула дверью, что показалось — дом сейчас рухнет и превратится в груду кирпичей и древесного мусора. Ну, дела...

— Коля, гукни по радио, пускай публика очищает танкер, — оказал капитан Михаил Петрович Горин. — Зеленые фуражки топают, закрываем границу.

— Сам вижу, что идут, — сердито отозвался Русов, потому что не любил подсказок, и, выйдя на крыло мостика, окинул взглядом заснеженный пирс. Было морозно, мела метель. Ну Нинка, ах какая ты дрянь! Они так и не помирились. Неужели не придет проводить? Зябко поежившись, Русов вернулся в рубку, включил судовое радио и проговорил в микрофон: — Всем провожающим немедленно покинуть борт судна. Членам экипажа собраться в салоне!

И снова вышел из рубки. Раскачивался, постукивал о борт корпуса танкера парадный трап. Провожающие — матери, жены, дети — покидали танкер и выкрикивали какие-то последние, очень важные слова и советы. А навстречу им поднимался наряд пограничников — офицер и трое солдат. Прибыл и прошел в рубку лоцман. «Нинка, разве так можно?..» Вместе с капитаном Русов отправился в салон, где офицер-пограничник ставил в паспортах отметку «выезд из СССР» и дату. Собрал паспорта, протянул Русову: вот и все. Счастливого плавания! Громко топоча сапогами, пограничники направились к выходу из салона, а Русов проводил их. Трап качнулся и опустел. Русов стоял на нижней его площадке и вглядывался в снегопад: ах Нинка, ну Нинка!

— Вирать? — крикнул сверху от лебедки боцман.

— Вира, — сказал Русов. Лебедка заурчала, и трап пополз вверх. — Стоп! — тут же скомандовал он.

Из снежной круговерти вынырнул «Москвич» с помятым крылом. Этот «Москвич» Николай узнал бы из тысячи других. Хлопнула дверка. Прижимая к себе какие-то пакеты и свертки, Нина кинулась к трапу. Трап пополз вниз, и, не сходя на землю, Николай обнял Нину, стиснул так, что она вскрикнула.

— Прости меня, дуру, — всхлипнула она. — Вот тут свитер, купила вчера, и пирожки...

— И ты прости. Не волнуйся. Сбегаем туда и обратно и... домой...

— Береги себя, Коля. Радируй почаще.

— Николай Владимирович, — послышался из снежной метельностн голос капитана, — пора-пора!

Русов махнул рукой: вира! И трап поехал вверх, а заснеженная земля и лицо Нины вниз. Русов взбежал на палубу, перегнулся через фальшборт. Танкер вздрогнул между его корпусом и пирсом показалась черная, в разводьях нефти щель. Она становилась все шире и шире. Нина стояла на самом краешке пирса, и Русов очень боялся, чтобы она не оступилась в эту черную, холодную воду.

Все в этом рейсе было так, как и в прошлом, и позапрошлом их походе в океан. Та же толчея в проливе Зунд с нахально прущими поперек пути теплоходами-паромами. Те же ревущие над самыми мачтами «Боинги», совершающие посадку на аэродроме Копенгагена. И плотный, насыщенный знобкой влагой и тревожными гудками теплоходов Ла-Манш, а потом мерно и невозмутимо громоздящийся свинцово-фиолетовыми валами суровый старина Бискай... Но в отличие от прошлого рейса в Бискайском заливе не штормило, тут уже весна была в полном разгаре, солнце грело вовсю, и свободные от вахт механики и матросы высыпали на верхний, пеленгаторный мостик загорать.

А потом путь на юг, путь мимо Канарских и Азорских островов, вдоль берегов Африки, из которой горячие ветры несли мельчайший, красный, как перец, песок, скрипевший на зубах; пламенные закаты и стайки пестрых, как стрекозы, летучих рыб из-под форштевня. Некоторые из них падали на палубу танкера, и судовой кот Тимоха охотился на них, а Жора Куликов, юный штурманок, совершавший всего третье плавание на танкере, бегал спасать — кидал их назад, в родную стихию. И ловля золотисто-синих макрелей на троллы — длинные крепчайшие шнуры с блеснами. Их пять-шесть вывешивали с кормы в кильватерную струю. Время от времени на корме слышались радостные крики: попалась! Конечно же, среди восторженных ловцов был и Жорка, и эти рыбины были ему в новинку. Что ж, это хорошо. Моряк должен любить море. В каждом рейсе его должно что-то радовать, он должен узнавать что-то новое о жизни океана, с которым связал судьбу. И должно быть постоянное ожидание какого-то чуда, которое тебе должен преподнести океан. Если ты ничего, кроме заработка, от океана не ждешь, конец тебе как моряку. Каждый рейс станет похожим один на другой, сплетутся они в тягостную череду, потеряет морская работа вкус и звуки, все опаскудеет, обрыднет.

Все на юг, все на юг! Долгий-долгий путь из родного северного полушария в чужое южное. И вахты, политучеба, стенгазета, за которую отвечал Николай Русов, мелкие стычки с капитаном (тот вечно любил делать старпому какие-то подсказки, в которых он не нуждался), и старые кинофильмы в салоне.

Миновали 20-ю «винную» параллель, называемую моряками так, потому что по пересечении ее к столу раньше подавали по двести граммов сухого тропического вина, оно немного скрашивало однообразие далекого пути и, как уверяли моряки, «утоляло» жажду — теперь вино заменили соками! Пересекли экватор. На танкере было всего трое парней, кто переходил экватор впервые, и их «крестили» в сделанном для этого торжества чане, и сами бултыхались, веселились как ребятишки, а спустя некоторое время миновали и двадцатую параллель уже не северного, а южного полушария!

Минула еще неделя, и танкер «Пассат» пришел в «ревущие сороковые» широты, а потом спустился еще южнее и начал раздавать топливо работающим в этих ветряных, промозглых широтах, воняющим несвежей рыбой за милю от траулера «Рыбачкам», как с любовью и уважением говорили про них моряки танкера, отчаянным, терпеливым людям.

Все на юг, на юг! Курс 162 градуса. Сильный нордовый ветер. Пустыня. Серо-зеленая, колеблющаяся, воющая, поскуливающая... Тучи, нагруженные мокрым снегом. Зыбкая мешанина воды, куда ни кинешь взгляд, и пятикилометровые глубины под килем. Серо-зеленый сумрак в ходовой и штурманской рубках, будто и сюда, как в аквариумы, налилась холодная, антарктическая вода. И лишь три альбатроса несколько оживляли этот пейзаж. Пристроились к танкеру, летят следом.

Однако, этакое свинство, четверть девятого, а Жорки Куликова не видно и не слышно, опять проспал. Русов сидел на диване в штурманской рубке. Он уже сделал запись в вахтенном журнале: «Вахту сдал...», но ничего он ее не сдал и теперь, поджидая третьего помощника капитана, сочинял письмо Нине. Плавбаза со снабжением для рыбаков должна вот-вот прийти в район работы Южной экспедиции, вот и выдалась оказия послать с ней письма. Уже груда конвертов, уложенных в целлофановый мешок, лежала в углу штурманского стола.

Мучился. О чем писать? Что жив-здоров, он уже написал, что любит ее, скучает — тоже. Он задумался, уставился в окно-иллюминатор. Какие величественные эти птицы океана — альбатросы. Семья, по-видимому. Двое белых, а третий серый, явно молодой и робкий. Наверно, еще никогда не видел таких громад, как танкер. «И людей не видел», — подумал Русов и улыбнулся. Вот родители и показывают своему крылатому отпрыску это чудо. Время от времени самый крупный из альбатросов догонял танкер и летел вдоль его правого борта на уровне надстроек. Он медленно, плавно как бы выплывал из обреза иллюминатора. Кажется, распахни иллюминатор, протяни руку и дотронешься пальцами до кончика широкого и острого крыла птицы.

И Русов встал, быстро отвинтил барашки, протянул руку. Альбатрос посмотрел в его лицо умным карим глазом, слегка шевельнул крыльями, заглянул в рубку, а потом резко отвернул и, сносимый ветром, полетел к корме. Там, то опускаясь к воде, то плавно взмывая, кружили его подруга и родное чадо. Русов поглядел вслед громадной птице. Ну, конечно же, отец звал молодого: «Лети за мной, я покажу тебе человека».

О чем же все-таки написать Нине? О том, что они уже раздали топливо шести траулерам, работавшим несколько севернее этих широт? Что судовой врач-хирург, а был им в этом рейсе общительный толстяк Толя Гаванев, сделал одному рыбаку операцию, выпластав аппендикс, а другому ампутировал отбитый люком палец? Что во время бункеровок порой рвутся швартовые тросы и шланг?.. А, бежит, стервец!

— Уф, прости, Николай Владимирович! Черт-те что... Будильник опять подвел, а вы могли бы и позвонить! — Жора ворвался в рубку. Лицо со сна розовое, волосы взлохмачены, один ботинок зашнурован, другой нет. Конечно же, он и не позавтракал, пошлет теперь кого-нибудь из матросов на камбуз и будет на вахте жевать горбушку с маслом. — Ну, вы даете, чиф. Отчего бы и не позвонить? Вахту принял, идите, отдыхайте.

— Жора, ты ведь из морской семьи, да?

— Угу. Из морской. И прадед, и дедушка, и папаша — все моряки. Только на Черном море. Да и мама в юности рыбачила. На кунгасах. Вы знаете, Николай Владимирович, молоко у нее было солоноватым! Мог ли и я не стать Одиссеем, чиф? — Жора засмеялся, гребанул пятерней волосы и, что-то мурлыкая, быстро расписался в журнале: «Вахту принял». Повернулся. Высокий, ладный, симпатичный, улыбающийся, этакая беззаботная юность. — А что, чиф?

— А то, что ты их всех позоришь, поросенок ты этакий. И я тебя снимаю с вахты. Иди. Полопай и можешь спать сколько влезет. — Лицо у Куликова вытянулось, он еще улыбался, полагая, что Русов шутит, но старпом свернул листок бумаги, сунул его в карман и с суровым выражением лица направился в ходовую рубку. Вот-вот должен был начаться промысловый совет. Жора кинулся следом, наступил на шнурок, чертыхнулся, схватил Русова за рукав. Тот дернул рукой: — Сказал, иди!

— Добрый день, товарищи рыбаки. Начинаем наш очередной промысловый совет, — послышался в этот момент сиплый басок из динамика радиопередатчика.

Это начальник промысла, обосновавшийся на одном из траулеров, Василий Васильевич Попов, вел ежедневный совет капитанов: — Во-первых, рад сообщить, что в район промысла уже прибыл танкер «Пассат»... «Пассат», вы нас слышите?

Жора схватил микрофон, но Русов накрыл микрофон ладонью.

— Моя же вахта, чиф! — зашептал Куликов. — Простите, вот честное...

— Взгляни на себя! В таком виде участвовать в совете?

— Да кто видит?!

— Я вижу. Рулевой матрос видит!

— «Пассат», вы нас слышите? — несколько обеспокоенно спросил начальник промысла. — «Пассат», вы включаетесь в совет?

— Слышим, слышим, здравствуйте, Василий Васильевич, товарищи капитаны и все, кто на совете, — вырвав из рук Жоры микрофон, проговорил Русов. Взглянул в побледневшее от волнения лицо штурмана, прошептал яростно: — Иди! Умойся! Причешись, оденься как следует... — Куликов как мальчишка подпрыгнул, кинулся к себе в каюту, а Русов продолжил: — Мы уже докладывали вам, что привезли двадцать тысяч тонн, но в соответствии с указанием управления отдадим не все, а лишь тем судам, кто особенно нуждается. Нам еще южнее идти.

— Вас понял, «Пассат», — пророкотал Попов. — Позже я сообщу, каким судам и сколько надо будет дать топлива. Итак, товарищи, прошу высказаться по установленному порядку.

Куликов ворвался в рубку. Умыт, причесан, в белой рубахе и черном галстуке. Пританцовывая от нетерпения, он протянул к микрофону руку, но Русов еще помучил его. Он хмурился, глядел в лицо Жоры, а тот, весь нетерпение и невинность, то улыбался, то тоже суровел, опасаясь, что Русов передумает, не простит его, прогонит все же с вахты. Старпом показал кулак. И Жора вздохнул облегченно, взял микрофон. И вдруг сказал в него:

— Рады вас видеть, товарищи моряки... Вернее, слышать!

— Кха... — кашлянул Попов. — «Ордатов», начинайте.