Читаем Развод. Ты не уйдешь (СИ) онлайн бесплатно

Она

— Как только у тебя наглости хватило!

Муж поворачивает голову в мою сторону. От его плеча неспешно отлипает высокая, красивая брюнетка.

Меня трясет от злости и негодования.

— Другого момента найти не мог, чтобы познакомить всю семью со своей потаскухой?! Надо было на похороны ее притащить?!

— Маша, будь добра, — кивает муж своей шлюхе. — Оставь меня с женой.

— Примите мои соболезнования, Ольга… Романовна, — говорит с тонкой улыбкой эта хищница, подчеркивая разницу в возрасте между нами.

Я теряюсь в догадках, сколько лет Маше — двадцать пять или меньше? Но вкладывается она в себя, будь здоров, лицо идеальное, модные широкие брови вразлет, томный лисий изгиб пушистых ресниц, красиво оформленные губы и точеная фигурка. Она точно проводит в спортзале не меньше нескольких часов в неделю, и тягает гантели, а не кастрюли с кашами и супами для детей и больных родителей.

— Уйди, — шагаю вперед к этой выскочке. — Пошла вон.

Сжимаю кулаки и разжимаю, как же меня трясет!

— Глеб, — выдыхает она скорбно. — Неужели ты это так и оставишь? Алексей Дмитриевич и для меня был не последним человеком, столько всего сделал, я ему обязана всем!

— Мария. Оставь. Давай, — немного накаляет голос Глеб. — Выйди. Наберу.

Мария проходит мимо меня, шепнув еще раз:

— Соболезную, — и скользит взглядом по моему платью с пятном.

Сынишку тетя перекормила кашей, и он срыгнул на меня. Я в запаре, успела замылить пятно, но оно все равно осталось на самом видном месте, как назло!

И это словечко «соболезную» явно касается не смерти отца моего мужа, а того, как я выгляжу — взмыленная, уставшая, не спавшая вот уже трое суток… Волосы под траурным платком слиплись от пота.

Я хочу принять горячую ванну с пеной, выпить немного вина, лечь в кровать и укрыться одеялом. Просто поспать и отключиться от всех проблем. Но не могу…

У мужа умер отец.

Если учесть, что это вторая смерть за полгода, то удар по Глебу колоссальный.

Сначала — мать, следом за ней — отец.

Я должна поддержать супруга, вот только у меня нет никакого желания это сделать.

Я хочу бить тарелки и обзывать его самыми последними словами. Хочу швырять его вещи с балкона и орать, чтобы не возвращался!

Потому что совсем недавно подруга за чашечкой кофе сообщила мне кое-что.

— Слушай, это конечно, совсем не мое дело! — начала издалека. — Но вот… Считаю, ты должна знать.

Она положила телефон на стол и показала несколько фото. Там был мой муж и эта… девица.

В автомобильном салоне.

— Мы с мужем давно хотим поменять старый ниссан. Присматривали новую машину. Увидели там твоего мужа с этой фифой. Попой она перед ним крутила, то раком загнется, капот открывая, то сиськи вот так зажмет… — цокает языком подруга. — Мне кажется, он меня даже не заметил. Еще бы! Взгляда от пятой точки этой шмары не отрывал, уехали вместе.

***

Я хорошо разглядела ее.

И когда эта стерва переступила порог дома, сразу поняла, что это — она.

Курве хватило наглости приехать в дом с трауром.

Одетая с иголочки. Черное платье не как знак траура, а вызов всей этой жизни — глубокое декольте, широкий алый ремень, подчеркивающий узкую талию. На голове — черная шляпка с тонкой вуалью и вызывающе красная подошва лаковых туфель.

Я как-то хотела такие. Муж остановил, сказав:

— Оль, ты чего? Ну, какие тебе лабутены? Ты едва ходить начала нормально, ногу не волочишь за собой после растяжения. Еще раз навернуться хочешь? У тебя и не было таких никогда! Не глупи, мы тебе сейчас сумочку выберем. Как ты любишь, размером побольше…

— Совсем охренел?

— Не шипи, гадюка. Я сейчас безразличен к яду. Понимаешь?

Голос Глеба сухой и холодный. От него веет, как от морозильника, и глаза такие же — пустые и мертвые. Умер отец, но именно у моего мужа — глаза мертвеца.

— Понимаю одно. Как только… похороним… папу, так сразу ты соберешь вещи и уедешь. Ты меня понял?

Мой голос дрожит от гнева.

Глаза болят — в них так сухо, словно там песок, красный песок, и я плачу этим сухим песком, но никто не видит этого.

Я только и слышу со всех сторон: «Оленька, ты так хорошо держишься!»

— Угрожаешь?

— Озвучиваю порядок действий.

— И что, даже пощечину мне не влепишь? Не закатишь скандал? Только шипишь и шипишь из угла. Как змея. Как… — делает паузу. — Как рыбина холодная!

— То есть, ты хочешь от меня скандал?!

— Да хоть чего-то, Оль. В тебе жизни нет. Огня. Страсти.

Сказав это, смотрит с неким вызовом. Я отступаю. Не стану превращать похороны любимого свекра в балаган и цирк с клоунами.

Во имя его светлой памяти, не стану.

Мы должны проводить его в последний путь достойно.

Без грязи.

Он бы этого не хотел. И пристыдил бы Глеба, он всегда его стыдил и журил деликатно, когда его сын-хулиган снова влипал в неприятности.

Мне казалось, нет отца в мире лучше, чем он, Алексей Дмитриевич.

Уж явно получше моего, алкаша…

Кстати, надо посмотреть, не клюкает ли уже где-то потихоньку? Божился, что в новой завязке, но я уже столько раз об этих стопроцентных завязках слышала, что ничему не верю.

Вот еще одна проблема — надо успеть всюду. Все проконтролировать!

Организация похорон легла на мои плечи. Мне бы помогла мама, но она вернется из командировки только завтра. Раньше нет билетов…

А муж… Он будто в столб превратился, когда его отец умер. Ничего не говорил, никого не хотел видеть, закрылся в детской комнате и молчал, напугал старшую дочь до икоты, заставил понервничать всех!

Сегодня Глеб начал говорить.

Но… боже, прости, лучше бы этот изувер молчал.

Муж садится в кресло, ссутулившись, и начинает курить:

— Еще что-то хотела сказать? Или на сегодня закончила меня пилить?! Или, может быть, ты решила, если отец на тот свет скопытился, святая обязанность иметь мне мозг легла на твои плечи?! Так ты считаешь?

— Я считаю… Считаю, что тебе больно. Но это не дает тебе права делать больно в ответ.

— Надо же… — выпускает струю дыма в мою сторону. — А я думал, ты скажешь, какой я урод.

— Не кури. Тебе врач запретил.

— Отец не курил. Не пил. Не нюхал. Не гулял с бабами. Всю жизнь любил одну женщину. Любил кошек, собак, своих детей и… чужих! — смотрит на меня, ухмыльнувшись.

Мы знакомы давным-давно. Семья Глеба — благополучная, а мы — вечно страдающие, голодные и ютящиеся по подъездам всего дома, когда отец бухал по-черному. Он же все тащил из дома, безбожно. Все тащил… даже мою куклу как-то стащил, а потом орал, что и жену за бутылку водки… любому продаст!

Если бы не отец Глеба, который проявил участие, не знаю, где бы мы сейчас были с мамой. Это благодаря им, неравнодушным соседям, удалось устроить развод, поделить квартиру, выселить алкаша… Именно отец Глеба занял деньги маме, чтобы та выплатила долю моему папаше. Дал взаймы, без надежды, что та отдаст.

Безграничная благодарность к этому святому человеку и безумную скорбь — вот что я чувствую. Тем гаже мне кажется поведение Глеба, а он будто и рад в говне извозиться.

Словно хочет испачкаться с головы до самых ног , продолжая:

— Папа был праведником. И что? До шестидесяти не дожил. Нет смысла жить праведником… — курит.

— Да, Глеб. Ты прав.

— Присоединяйся, — кивает. — Хватит ходить монашкой. Он не оценит, насколько ты святая и пресная. Уже не оценит, — ухмыляется.

Боже, я не знаю, на что он намекает и кого имеет в виду на самом деле. Но я хотела сказать другое.

— Ты прав. Я хотела сказать, какой ты урод. Пустой изнутри. Подлец, — тихо говорю я и отступаю.

Пячусь до самой двери.

Потому что боюсь сейчас повернуться к мужу спиной.

Слишком страшные у него стали глаза.

В них вспыхнуло что-то такое жгучее, темное, будто в него дьявол вселился.

Но потом он усмехается и тянется к выпивке на столе.

— Да, Оль. Я урод. А ты… часом не беременна, а? Не беременна от этого… урода? — спрашивает. — Видел упаковку от теста в урне.

Она

Я закрываю дверь и выхожу из кабинета, быстрым шагом удаляюсь по коридору. В спину доносится:

— Мы не договорили.

Ускоряю шаг.

За спиной раздается настойчивый, тяжелый топот. Горячее дыхание с амбре курева мажет по моей щеке. Муж дергает меня за локоть на себя.

Развернув к себе лицом, нависает надо мной, сверля взглядом:

— Так что скажешь, Олька?

— Не называй меня так!

— Ему было можно тебя так называть, а мне — нет?! — хрипит. — Интересно, почему? У папаши были особые привилегии, а у меня, как у мужа, нет?!

— Больше — нет. Не после того, как ты потаскуху на похороны свекра пригласил.

В ответ на мой упрек Глеб ничего не говорит. Абсолютно ничего. Только вновь возвращает меня к теме начатого разговора.

— Так что ты ответишь? Беременна?

На языке вертится «да».

Но теперь я и под страхом смерти не признаюсь. Так уж случилось, что новость о долгожданной, после нескольких выкидышей, беременности пришлась не к месту: мы хороним отца Глеба.

Здесь не до радостных новостей. Это даже немного кощунственным кажется, говорить о жизни, о новом начале в момент, когда одного из самых лучших и дорогих людей не стало. Просто не стало…

— У тебя разве других занятий нет, Глеб? Ты еще не весь коньяк в кабинете отца выжрал. Не все сигареты скурил. Не всех… — придерживаю слова.

— Не всех баб поимел, ты хотела сказать?

— Их было много?

Проклинаю себя за то, как противно дрогнул и стал писклявым мой голос.

Больно узнать, что муж изменяет, еще больнее будет узнать, что баб было немерено. Или когда счет открыт, уже не имеет значения, сколько у него было любовниц?!

— А ты все не уймешься. На вопросы отвечай!

— Ты видел тест в урне? Так почему же не посмотрел! — шиплю.

— Мама, мама… — зовет издалека дочка.

Воспользовавшись этим предлогом, я сбрасываю с плеч руки мужа, и выхожу навстречу дочери.

— Да, мое солнышко!

Распахиваю объятия дочери, она влетает в них и прячет лицо у меня под грудью. Ей уже девять, тот возраст, когда она кажется совсем-совсем взрослой и с каждым днем все больше превращается в скрытного, местами колючего подростка. Но сейчас она скорбит по любимому дедушке. Очень сильно скорбит… Тамара обожает играть в квесты и все головоломки были дедины. Можно сказать, на двоих проходили компьютерные игры с задачками на подумать.

— Да, Томочка, что такое?

Дочь осторожно выглядывает из-за меня и с опаской смотрит в темный коридор, словно там притаилось чудовище. Так и есть, солнышко. Там пьяное, грубое и циничное чудовище, а еще он — твой папа, и я не имею права уронить его авторитет еще ниже и настраивать детей против отца.

— Папа там?

— Да, Том. Папа очень скорбит по дедушке. Очень…

— Мне показалось, он говорил гадости.

Обнимаю дочь крепче, целую в темно-русую макушку.

— Когда у людей сильное горе, Тома, они запираются внутри себя и не могут вести себя, как обычно. Им так больно, что они ничего, кроме этой боли не замечают.

— Закрываются внутри, будто в домике?

— Да, — улыбаюсь. — Будто в домике. И дверь открывается не снаружи, а только изнутри.

— Звучит жутко. Папа снова придет меня пугать? — вздрагивает.

Глеб сильно напугал Тамару, когда сидел молча, как истукан. Она потом засыпала плохо… До сих пор вздрагивает и опасается, что папа снова вломится в комнату, закроется изнутри и будет сидеть, как камень, не обращая внимания на слезы и плач своего ребенка.

— Нет, не придет. Сегодня мы будем спать вместе, и нам никто-никто не помешает.

— Кроме Ваньки и Кекса… — вздыхает дочь. — Мама, Ванька ночью пукает, — говорит о братишке, у которого были колики и газики на днях. — Кекс сильно волосатый. С него шерсть лезет!

— Он линяет, Том.

— Он всегда линяет, — капризничает. — У меня вся одежда в его котячьей шерсти.

— Так не говорят.

— А как?

И я задумываюсь: действительно, как сказать.

— Шерсть кота, только так, похоже.

— Он дедушку пережил, — вздыхает. — Разве это правильно?

— Дедушка прожил хорошую жизнь. Нам всем его будет не хватать.

— О, кстати! Там эта красивая тетя… сказала, что в блинах чего-то не хватает.

Сердце охватывает, словно колючей проволокой, становится сложно дышать.

— Какая еще красивая тетя? — спрашиваю ровным голосом.

Но где-то внутри я уже знаю ответ. Дочка говорит о шлюхе, которая не постеснялась прийти на похороны.

— Та тетя, со шляпкой. Кажется, ее зовут Мария.

Под кожей боль, словно меня ломает. Хочется закричать или разбить что-то.

— Чего еще ей не хватает, солнышко?

— Она на кухне и пробовала твои блины. Говорит, не хватает в них чего-то.

Ах, в моих блинах ей чего-то не хватает! А сама хотя бы один блин испечь способна? Боюсь, что нет. Только купить может!

Разговариваю с дочерью, отправляюсь на кухню.

Мария… там.

Стоит, раскрыв дверцы большого холодильника и критическим взглядом осматривает его содержимое.

Какая нахалка… Интересно, она с таким же наглым видом, словно хозяйка всему, что есть, смотрит на содержимое трусов моего мужа?!

Так же нахально сует туда свои загребущие руки?

— А мне нравятся твои блинчики, — говорит Тома тихо и просит. — Нальешь мне немного компотика?

— Конечно, милая. Садись.

Ругаться при ребенке не хочется. Глеб и так напугал Тамару, если еще и я начну… Совсем никуда не годится. Но, откровенно говоря, я бы этой тварюшке в волосы вцепилась и протащила ее через весь дом, в канаву грязную выкинула, там ей самое место.

— Ты что-то забыла, Мария?

Подойдя к холодильнику, тяну дверь на себя, двинув ее плечом. Толкаю еще и бедром. Она ахает приглушенно, двинувшись в сторону.

— Безлактозного молока нет, случайно?!

— Нет.

Достаю графин с компотом, ставлю подогреться.

— И блины на муке с глютеном, — цокает недовольно Мария. — Неудивительно, что Алексей Дмитриевич слег, у него был повышенный холестерин. Здесь, куда ни посмотри, сплошь одни вредные продукты: сплошные быстрые углеводы и жир!

— Решила поиграть в нутрициолога? Не в том месте ты решила поиграть в тетю доктора.

— Или не с тем человеком? — проезжается по мне насмешливым взглядом.

— И не с тем человеком, верно. А тебе не кажется, что ты кое-что забыла?

— Что именно?

На кухню входит еще и тетя с племянницей, и я решила включить в игру. Ахаю притворно и говорю громко:

— Утюг выключить забыла? Как же так, Маша. Ай-яй-яй… Быть беде! Конечно, я все понимаю… Выключить некому, иди, провожу я тебя…

Схватив мерзавку под локоть, тащу ее на выход быстрым шагом, она путается в своих каблуках, но прилюдно верещать боится. Зато я говорю всем и каждому, что эта дура утюг не выключила.

— Отпусти! — брыкается, едва успевает схватить модную кожаную курточку.

Вот только мы уже вышли из дома.

И я, надев калоши, тащу гадину через весь двор.

Она дважды запинается каблуками за брусчатку. Довольно старую, свекр хотел в начале лета перестелить весь двор…

На второй раз Мария ахает: у нее отвалился каблук.

Ее проблемы.

Не мои…

— Пошла вон. Шалава!

Я выталкиваю ее со двора, хлопаю калиткой.

— Думаешь, это конец? Ты не победила! — кричит по ту сторону. — Я еще вернусь!

Она