Читаем Разушенный мальчик (ЛП) онлайн бесплатно

Перевод: AmorNovels

Той, которую я покинул.

Comedown группы Bush, а также Another Life группы Motionless in White стали ключевыми для написания этой книги. Но в плейлисте более 100 песен, поэтому мы сэкономим место.

Это мрачный роман.

Здесь будет содержание, которое расстроит некоторых читателей. Оно не становится легче. Я рекомендую держаться подальше от этой книги, если вы опасаетесь ее читать.

Семь лет назад

Ее глаза — самые яркие голубые, и в этот момент полны гребаного ужаса. Моя рука вокруг ее горла чувствует себя хорошо, как и то, как она царапается об меня, сопротивляясь под моим телом.

Оно намного больше ее.

Она ничего не может сделать, чтобы снять меня с себя.

Но есть несколько вещей, которые она может сделать, чтобы снять меня.

— Посмотри на меня, сучка.

Она сглатывает под моей рукой, ее лицо медленно становится розовым, слезы наворачиваются на глаза, когда она отводит взгляд. Она самая уродливая из них двоих, но от ее глаз трудно отвести взгляд. Особенно когда в них столько проклятой боли.

Неохотно она поднимает на меня глаза, замирает подо мной, ее ногти все еще впиваются в мое предплечье. Моя рука начинает дрожать вокруг ее горла, и новая волна ярости обрушивается на меня, мой адреналин снова и снова подскакивает.

Я пытаюсь усмирить его, пытаюсь поймать это.

Я улыбаюсь ей, мои колени стоят по обе стороны от ее бедер, одна рука лежит рядом с ее головой.

Глядя мимо нее, я вижу, как ее отец пытается подползти к ней. Подползти ко мне. Но я сломал его гребаные ноги, и эта боль делает его почти немым, мелкие хныканья пробивают себе путь в его гребаном горле, как будто его кости пробивают себе путь через штанину.

Здесь, в подвале, остро пахнет железом и бензином, и я почти чувствую вкус гребаного страха. Мать этой девочки и ее сестра мертвы сейчас, голые и лежат на спине прямо за ее отцом, в темном углу подвала, освещенном только светом, льющимся с лестницы.

Я живу в этой темноте уже две недели.

И это не в первый раз.

Мое горло сжимается, когда моя хватка ослабевает на девушке подо мной, и я крепко закрываю глаза, вдыхая и выдыхая через нос, пытаясь держать себя в руках.

— Джеремайя, — кричит ее отец, и я знаю, что он почти ушел. Он не успеет спасти свою дочь, потому что у него чертова пуля застряла где-то рядом с сердцем, но он будет смотреть, как я, блядь, оскверняю ее.

Это меньшее, что он может сделать.

Мой желудок заурчал, голод болезненно застонал во мне. Я делаю резкий вдох, заставляя себя отступить от этого чувства. Боль.

— Джеремайя, — шепчет сестра подо мной, — мне так жаль.

Мои глаза распахиваются при этих словах, удивление пронзает меня насквозь. Она редко говорила со мной, кроме одной вещи. Одну вещь, которую она говорила снова и снова, а я знал ее с восьми лет. Почти десять лет. Я сжимаю пальцы на ее горле и снова располагаюсь между ее бедер. На ней белое платье, словно она ангел, но мы оба знаем, что это не так. Я собираюсь испачкать его красным, чтобы показать ей, какая она на самом деле.

Демон, как и все они. Как и то, кем они заставили меня быть.

— Почему ты не помогла мне? — спрашиваю я ее, и мне противно, что эти слова вообще прозвучали. Ненавижу, что спрашиваю. Что я хочу получить ответ. Я дергаю головой в сторону ее отца, который все еще пытается добраться до нас, до нее. Мое горло так чертовски пересохло от обезвоживания, что я не знаю, как мне удается вымолвить следующие слова, но я это делаю, потому что моя рука дрожит на ее горле, и пройдет совсем немного времени, прежде чем я съем ее, блядь, заживо. — Он никогда не любил тебя.

Между ее бровями образуется складка, ее пальцы ослабевают на моем предплечье.

— Они никогда, блядь, не любили тебя. Почему ты не помогла мне? — мои слова неровные, хриплые, и я снова закрываю глаза, наклоняясь к ней и прижимаясь лбом к ее лбу. — Ты могла бы спасти меня. Ты могла бы…

Она отпускает мое предплечье, подносит свои маленькие руки к моей спине, почти как будто прижимает меня к себе. Как будто она хочет утешить меня, когда я собираюсь убить ее.

— Sicher, — шепчет она, ее дыхание мягко касается моих сухих, потрескавшихся губ. — Sicher.

Мое сердце замирает от одного этого слова. Единственное слово, которое она когда-либо последовательно говорила мне, все эти гребаные годы.

— Sicher, — повторяет она, задыхаясь, и когда я открываю глаза, чтобы встретиться с ней взглядом, я вижу, как слезы текут по ее лицу, ее ноздри раздуваются, когда она задыхается. — Sicher.

Ложь.

Это всегда была гребаная ложь.

Я откидываю голову назад, чтобы принять ее, чувствую, как ее пульс пролетает под моим указательным пальцем, но она не перестает обнимать меня. Не перестает держать мой взгляд.

Ее отец уже ближе.

На одну-единственную секунду я задумываюсь о том, что могу пожалеть об этом. Что ее наебали так же, как и меня.

Но потом я думаю о Сид Рейн.

Я думаю о ней в той клетке. В темноте. Бьющуюся головой о железные прутья в надежде расколоть череп. Спала лицом вниз в собственной моче, потому что двигаться было слишком тяжело, это стоило слишком много драгоценной энергии. Я представляю себе все способы, которыми она могла хотеть покончить с собой. Пыталась ли она когда-нибудь использовать бандану, как я, чтобы повеситься в пространстве, в котором она не могла даже сидеть? Находила ли она когда-нибудь острие своего ящика, чтобы впиться в запястья? Чтобы истечь кровью, голодной и одинокой?

Были ли у нее когда-нибудь руки связаны так крепко, что она получила необратимые повреждения?

Что еще они с ней делали?

Они изнасиловали ее?

Минута жалости, которую я испытываю к девушке подо мной, прошла. Ее кормили. Одевали. Она не была самой любимой сестрой, но о ней, черт возьми, заботились.

Маниакальная улыбка кривит мои губы, потому что я знаю, что не собираюсь останавливаться.

Я и так голый, как и почти все десять лет, что я провёл в этом доме ужасов.

Они все заслуживают того, чтобы сгореть нахрен.

Я отпускаю ее горло, тянусь к своему члену между нами, поворачиваюсь и смотрю на ее отца.

Он тоже плачет, эти мертвые глаза полны скорби. Все эти годы я не видел на его лице ни одной эмоции. До этого момента.

— Да, — дразню я его, улыбаясь, когда нахожу ее вход, и она хнычет, — теперь ты что-то чувствуешь, ублюдок?

Дождь — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой в эти дни, а сегодня он подобен гребаному цунами. Мои волосы разметались по спине, футболка прилипла к моей промокшей коже, дождевая вода и пот смешались в черной, промокшей ткани. Жирные теплые капли без устали падают с ночного неба, а вдалеке я слышу раскаты грома и вижу, как над пологом леса сверкает молния.

Я знаю, что должна повернуть назад, но в последнее время я бежала до тех пор, пока не переставала дышать, а сейчас я все еще, черт возьми, дышу.

Несколько ночей здесь недавно я мечтала о том, чтобы остановиться совсем.

Я перепрыгиваю через лужу, мои кроссовки мгновенно промокают, вода брызгает на мои открытые икры. В Северной Каролине было слишком жарко, чтобы носить брюки, хотя сейчас только апрель. Я представляю, что лето будет пыткой.

Особенно если я все еще буду беременна, когда оно наступит.

Я встряхиваю головой, пытаясь избавиться от этой мысли, мой мокрый хвост хлещет меня по лицу. Вытирая запястьем брови, я моргаю, пытаясь прояснить зрение. В темном лесу за моим новым домом и так трудно видеть в любую ночь, а в такой ливень это почти невозможно.

Тем не менее, я не останавливаюсь.

Мое сердце колотится, грудь вздымается, икры начинают болеть, но я продолжаю идти, дождь хлещет по каждому дюйму моего тела.

Постоянный натиск — это больше, чем атака. Это напоминание.

Я жива.

Я все еще могу чувствовать.

Ускоряясь, лес проносится мимо, и в последний момент мне приходится увернуться от низко нависшей ветки, чуть не вывихнув лодыжку, так как кроссовка поскользнулась в грязи. Но я поправляю себя и продолжаю бежать, пока не думаю, что могу потерять сознание, и перед глазами не появляются белые пятна.

Я откидываю голову назад и открываю рот, позволяя воде попасть на язык, и перехожу на быструю ходьбу, мои легкие почти разрываются, пульс такой громкий, что я слышу его в своей голове, даже сквозь грозу.

Молния ударяет снова, когда я закрываю рот и опускаю подбородок, упираясь руками в колени, когда я останавливаюсь.

Искры освещают деревья над головой, с силой пронзая сине-черное небо. Но они освещают и кое-что другое, и внезапно мне действительно становится трудно дышать.

Я выпрямляюсь, сжимаю руки в кулаки и делаю шаг назад, страх ползет по позвоночнику. Дождь шумит вокруг меня так громко, что я не слышу собственного голоса, когда кричу: — Эй? желая, чтобы фигура, которую я увидела во вспышке света, знала, что я ее вижу.

Ответа нет. Даже если бы он был, буря заглушила бы его. И все же у меня странное чувство, что кто бы это ни был, он здесь не для того, чтобы разговаривать.

Блядь.

Я делаю еще один шаг назад, тянусь к молнии на верхней части шорт сзади, пытаюсь расстегнуть карман скользкими пальцами. Я чувствую липкость. Холодно.

Я не должна была этого делать.

Каждую ночь я отключала сигнализацию в доме и пробиралась через задний двор, где, как я знаю, нет охраны, потому что Джеремайя хотел дать мне хоть какое-то подобие нормальной жизни.

Он хотел доверять мне.

Иногда он работает допоздна, его график непостоянен, поэтому у меня в кармане тоже есть ключ на случай, если он заперся и случайно запер меня, не зная, что я здесь.

Но сейчас, когда мне удается открыть молнию, я достаю не ключ.

Это нож.

Я нажимаю на защелку и крепко сжимаю рукоятку, делая еще один шаг назад, моя рука дрожит.

Черт, Джеремайя убьет меня, если я умру здесь. Вернет меня из мертвых только для того, чтобы перерезать мне горло и сказать: — Я же говорил, сестренка.

Я оглядываюсь через плечо, продолжая отступать, отказываясь полностью повернуться спиной к охотнику. Я ни черта не вижу в темноте, даже в направлении дома. Там нет света, а Джеремайи не было дома, когда я выскользнула в этот раз.

У него была «работа» до поздней ночи, сказал он, прежде чем пожелать мне спокойной ночи.

Молния снова сверкает в небе, и волосы на моем теле встают дыбом. На секунду я замираю, сканируя лес перед собой. Рядом со мной. Я держу нож наготове, его рукоятка скользит под моими влажными пальцами, и я крепче сжимаю его, прикусив губу и затаив дыхание, используя эти полсекунды света, чтобы найти человека, наблюдающего за мной.

Но я ничего не вижу.

Никого.

Они исчезли.

Я начала думать, что, возможно, это было просто мое воображение. Иногда у меня бывают галлюцинации, вызванные моими восстанавливающимися воспоминаниями. Обычно я знаю, когда это происходит, потому что преподобный Уилсон мертв. Мужчины, которые прикасались ко мне, все мертвы.

Тех, кого я не убила, убил мой муж.

Но это не было похоже на галлюцинацию.

Это было так реально.

И до сих пор ощущается реальным, как будто за мной наблюдают.

Сделав вдох, я собираюсь повернуться, но прежде чем я успеваю это сделать, сильные, уверенные пальцы обхватывают мое запястье, рука обхватывает мою грудь и вырывает нож из моей хватки, приставляя лезвие к моему горлу.

Рука на моем запястье зажимает мне рот, я задыхаюсь, дрожу и на мгновение немею от страха, мое сердце, кажется, перестает биться.

Чья-то твердая грудь прижимается к моей спине, острие лезвия упирается в шею, а я стою неподвижно, мой разум говорит мне, что все это реально, но другая часть меня хочет верить, что это все в моей голове.

Неужели это все в моей голове? Я тоже сумасшедшая? Как и мой муж?

— Ты вся мокрая, сестренка, — говорит голос мне в ухо, проводя острием ножа ниже, разрывая ткань моей футболки. Я задыхаюсь под рукой Джеремайи, даже когда тянусь к нему сзади, сжимая в кулаках его футболку. Он продолжает тянуть лезвие вниз, прорезая мою футболку, мой спортивный бюстгальтер, освобождая меня, кончик лезвия царапает мою кожу.

— Джеремайя, — говорю я под его рукой, моя грудь вздымается, голос низкий, и я не знаю, услышал ли он меня. — Прекрати…

Он зажимает мне рот рукой, когда лезвие разрезает подол моей футболки, обрывки мокрой ткани разлетаются на куски, обнажая грудь и живот. Но он не останавливается с этим чертовым ножом. Вместо этого он мягко проводит острием по моему животу, вверх по грудной клетке, груди, прежде чем пройтись по левой груди.

Я не могу дышать, мои колени трясутся подо мной, и мне приходится прислониться к нему спиной для поддержки. Когда он проводит плоской стороной лезвия по моему соску, твердому и напряженному от дождя и прохладной стали, меня не покидает ирония, что я ищу у него защиты от… него.

— Кажется, я говорил тебе не приходить сюда одной, — шепчет он мне на ухо, когда дрожь пробегает по моему позвоночнику.

Натиск дождя замедлился до легкого ливня, но я слышу раскаты грома вдалеке. Я вижу еще одну вспышку молнии, и темный лес становится жутким от короткой искры света, а очертания деревьев становятся пугающими. Призрачными.

Джеремайя проводит лезвием по моей груди, обводя второй сосок, и я закрываю глаза, страх, гнев и вожделение борются во мне.

Ему лучше знать, что нельзя прикасаться ко мне таким образом. Но с его эрекцией, вдавливающейся в мою спину, с ножом у моей груди, я знаю лучше, чем пытаться бороться с ним прямо сейчас.

С моим приемным братом ты либо выбираешь свои битвы, либо погибаешь.

И все же, когда он, наконец, опускает нож, и я снова могу дышать, делая большие глотки воздуха, я немного расслабляюсь от его прикосновений. От осознания того, что это он здесь, а не кто-то другой.

Он может быть самым страшным монстром, который только может бродить по этому лесу, но когда его рука мягко касается моей груди, а большой палец проводит по соску, я понимаю, что он — мой монстр.

Несмотря на это, я хватаюсь за его руку, пытаясь оторвать ее от себя.

Я не могу этого сделать.

Я не могу этого сделать.

Только не с моим мужем.

Я не могу разбить его сердце больше, чем уже разбила.

Я начинаю бороться в хватке Джеремайи, и, клянусь, рука, закрывающая мой рот, дрожит.

На секунду я замираю, мои пальцы сомкнулись вокруг его запястья.

Дрожит ли он от гнева?

Сдержанности?

Это… что-то другое?

Но потом его рука замирает, и он говорит: — Ты действительно хочешь драться со мной, после того как ослушалась меня? — он сжимает горсть моих постоянно растущих грудей — одно из преимуществ беременности, которое я обнаружила во втором триместре — и облизывает мое мокрое лицо. — Ты на вкус как гребаное отродье, — пробормотал он, прижимаясь ко мне, — а отродья нужно наказывать.