Читаем Разлив Цивиля онлайн бесплатно

Я с особым удовольствием пишу предисловие к книге чувашского писателя Анатолия Емельянова, человека талантливого, интересного, первого секретаря Вурнарского РК КПСС Чувашской АССР. Уже то, что в большую литературу пришел партийный работник, явление само по себе примечательное. Ведь мы знаем, как нелегко совмещать должность партийного руководителя района с творческими муками писателя.

Анатолий Емельянов издал первый сборник рассказов в 1960 году, имея за плечами значительный жизненный багаж. Если учесть, что будущий писатель прошел суровую школу жизни — в 1942 году на фронте Великой Отечественной войны погиб его отец, потомственный земледелец, и семилетний Толя рано познал нелегкий крестьянский труд, — то нам станет ясной та необыкновенная теплота и проникновенность, с которой автор пишет о своих героях.

В 1964 году А. Емельянов издал второй сборник рассказов и окончательно утвердил себя как писатель серьезный, имеющий свою тему, свое видение мира.

Герои произведений А. Емельянова, в основном, труженики села: рядовые колхозники, молодежь, сельская интеллигенция, те люди, чьи заботы и радости близки и понятны писателю. Поэтому-то персонажи произведений А. Емельянова жизненно правдивы, с ярко выраженными индивидуальными чертами, глубоко национальны. Они не «пастеризованы» авторским желанием под среднего безликого персонажа, героям Емельянова присущи и человеческие слабости, но в то же время они принципиальны, тверды в своих убеждениях, когда дело касается общественных интересов, достоинств личности. Они несут в себе лучшие качества советского характера: партийность, протест лицемерию, непримиримость к ханжеству, борьбу — пошлости.

Анатолий Емельянов живет рядом со своими героями: он ходит с ними по одним улицам и дорогам, делит с ними радости и печали… Ему не надо уезжать в творческие командировки для изучения жизни своих героев, он ежедневно соприкасается с самыми острыми проблемами, выдвигаемыми жизнью, и ему приходится решать их как партийному руководителю района, а это, естественно, помогает молодому писателю создавать правдивые, самобытные произведения о тружениках села. Таков сложный образ председателя колхоза Трофима Матвеевича Прыгунова в романе «Разлив Цивиля», предлагаемом читателю, человека преуспевающего в жизни, легко шагающего по земле. Он много сделал, чтобы руководимый им колхоз стал лучше. Однако методы его руководства неприемлемы для социалистической законности. Поэтому энергичная натура Прыгунова вызывает у читателя протест, сожаление. Автор смело, с психологической достоверностью развенчивает методы Трофима Прыгунова. Борьба противоположных сил достигает в романе кульминации, внутреннего напряжения в тот момент, когда мы узнаем о том, что Трофим Прыгунов сам искренне верит в правоту своих методов хозяйствования. Трагедия незаурядного человека показана широко, с подлинным мастерством и отличным знанием проблем сельской жизни.

И в каких бы ситуациях ни сталкивались герои А. Емельянова, произведения его всегда пронизаны светом и добрым отношением к человеку. Я верю, что первая книга А. Емельянова, переведенная известным русским прозаиком Семеном Шуртаковым, будет тепло встречена всесоюзным читателем и введет его в удивительный мир современной чувашской деревни.

Сергей Михалков

Сойдя с поезда, Павел на какую-то секунду застыл на месте. Перед ним предстала знакомая с детства картина: приземистое каменное здание вокзала с небольшим балкончиком; над балконом вывеска, а на ней, рядом с названием станции на чувашском и русском языках, — расстояние до Москвы… Из разбитого окна под балкончиком вылетели два голубя и взмыли в бледную синеву зимнего неба.

Чтобы попасть в вокзал, нужно подняться по широким ступеням крыльца. Ступеньки только что подновили: ноги пассажиров еще не успели затоптать свежевыструганность сосновых досок. По обеим сторонам крыльца — ограда-частокол. Через ограду, что слева, тянутся ветки клена…

Памятный клен! Когда Павел провожал Галю в институт, они стояли под этим кленом. Теперь он широко разросся и, притесняемый старой липой, наполовину перевесился через ограду.

Тогда шел дождь, и Павел с Галей укрылись вот здесь, в уголке. И хотя намокшие ветки и не очень-то защищали их от дождя, все же чувствовали они себя под их навесом как-то вроде бы уютней. А может, еще и потому им так казалось, что были они совсем молодыми, смущались любого стороннего взгляда; здесь же, в укрытии, девушку можно было, не оглядываясь, и обнять и поцеловать.

Вспоминая все это, Павел улыбнулся: когда он и в другой раз провожал Галю, тоже накрапывал дождь, и опять ему обратную дорогу пришлось месить грязь.

А потом подошло время уезжать самому Павлу. И на этот раз уже Галя провожала его.

Это было осенью, но еще в самом ее начале, которое зовется в народе бабьим летом. Стояла сухая теплая погода. И они пришли на этот же вокзал. Парни-призывники пели веселые песни под гармонь. Но вот кто-то из их отцов запел старинную «Солдатскую провожальную». Мотив песни был надсадно тягучим и печальным. Эту песню пели еще прапрадеды, уходя служить на двадцать пять лет, пели ее прадеды и деды. В песне говорилось о том, что хоть и на высокой горе стоит ветряная мельница, но издали не видно, как мелется мука; в молодой груди горит-полыхает огонь печали, но снаружи огня не видать… Грустная песня, и, казалось бы, что в ней этим молодым жизнерадостным ребятам, а все пели ее с большим чувством. Да и сам Павел слушал, и у него щемило сердце, будто это его провожали в чужие дальние края на дальний-дальний срок…

Они с Галей опять было попытались спрятаться под кленом, но дерево успело так разрастись, что ветви его висели совсем низко и словно бы не хотели пускать под свою сень. А может, подрос за это время и сам Павел — ведь ему тогда уже стукнуло девятнадцать. И, постояв некоторое время в нерешительности, он сказал:

— Видишь, даже наш старина клен не хочет прятать нас, считает, что пора нам перестать стесняться людей.

— Клен тут ни при чем, — улыбнулась Галя, — сам вымахал в коломенскую версту.

На этот раз и в самом деле, не стесняясь односельчан, она сама взяла его под руку, и они пошли вдоль перрона.

За разговором не заметили, как пришел поезд и настала пора прощаться. Соленым отдавали губы Гали, и только потом, уже сев в вагон, он понял, что это были ее слезы.

— Жду тебя, Паша!

— И долго будешь ждать?

— Пока не забудешь меня…

…Гудок тепловоза заставил вздрогнуть Павла, однако он как стоял, так и остался у ограды.

Клен разросся еще больше, еще гуще. Теперь под его нижние ветви можно стать разве что тринадцати-четырнадцатилетнему подростку. Бежит, летит время… С тех пор шесть раз Цивиль покрывался льдом и шесть раз взламывал его, шесть раз зацветала черемуха но его берегам…

Поезд, на котором приехал Павел, тронулся. А в ушах словно бы опять прозвучали слова, сказанные шесть лет назад:

— Пока не забудешь меня…

«Ждала… Ждала, пока не нашла другого!..» Павел взялся за чемоданы.

Словно прощаясь с ним, от порыва ветра зашевелились крайние ветки клена. Павел пригляделся: одна большая, толстая ветка была сломана. На месте слома сук пожелтел, и та желтая ямочка глядела сиротливым обиженным глазом.

«Сломанную ветку не срастишь, — вспомнилась народная поговорка, — разбитую любовь не склеишь».

Павел вышел на привокзальную площадь. Было еще рано. Солнце только-только взошло, его оранжевый, без лучей, диск медленно выкатывался из-за крыши невысокого дома. Уже через какую-нибудь сотню шагов Павел почувствовал, как руки его отяжелели. Недаром провожавшие его ребята смеялись: в таких чемоданах можно двух невест увезти.

Привокзальная улица вывела Павла в расположенный здесь же, при станции, районный центр. Приглядываясь к знакомому поселку, Павел находил много нового. На месте старых деревянных домиков выросли просторные каменные. Улицы тоже преобразились. Зимой — сугробы, летом — пылища, а весной и осенью — непролазная грязь: такими они были шесть лет назад. Теперь же из-под снега проглядывает асфальт, вдоль домов — тротуары.

У двухэтажного дома, покрашенного в зеленый цвет и обнесенного легкой железной оградой, Павел остановился передохнуть.

За оградой стройными рядами стояли молоденькие, недавно посаженные липы. Кора на стволах уже начала темнеть: вот-вот тронутся весенние соки.

Внимание Павла привлекли флаги под окнами второго этажа здания. То ли в честь женского праздника их вывесили и забыли снять, то ли еще по какой причине они тут красуются?

«Да ведь это райком». Павел увидел теперь вывеску у входа. Раньше райком размещался в деревянном, просевшем от времени доме с множеством маленьких окон.

Вырос поселок, вырос! На городок становится похожим. Вон и новый культмаг, и мебельный магазин, новое здание почты!..

Машин на улицах пока еще не видно. А уж если ждать их — или их, или попутные подводы, — так лучшего места, как здесь, в центре, пожалуй, не найти. А пока ждешь, пожалуй, откроется райком — можно будет сразу же и на учет встать.

Павел взошел по каменным ступеням, взялся за ручку двери. Промерзшая за ночь дверь открылась с сухим треском. Навстречу, из глубины коридора, вышла женщина с веником в руке.

«Назвать тетей — обидится, мамашей — еще не так стара…» Так ничего другого и не придумав, Павел спросил:

— Нельзя ли поставить у вас чемоданы?

— Почему же нельзя — пожалуйста, — с готовностью ответила женщина. — Поди-ка, машину поджидаешь?

— Да, машину.

— Рановато еще. Но скоро будут. Случайно не из Аликова?

— Нет, мне нужно в Сявалкасы.

— Ну, так тогда, выходит, ты из нашего района. Заноси, заноси свои чемоданы, какой разговор.

Узнав, откуда Павел, женщина стала еще приветливей. Она сама открыла Павлу двойные двери.

— Поставь вон в раздевалку. Не бойся, не пропадут.

— Да эти чемоданы не каждому и под силу, — засмеялся Павел. — Спасибо вам.

— Ну, какие еще благодарности!.. А сегодня, кажется, партийный актив собирают. И из Сявалкасов обязательно приедут. Так что тебе и беспокоиться не о чем. Гуляй, а когда нагуляешься — приходи.

— Вот это здорово! — обрадовался Павел.

Поставив чемоданы, он вышел на улицу и неспешно зашагал в сторону почты.

Райцентр постепенно просыпался.

Навстречу Павлу шла шумная гурьба мужчин, одетых в одинаковые фуфайки, ватные брюки и валенки. За плечами каждого — котомка, а замыкающий бригаду здоровенный детина нес на плече еще и три пилы, завернутые в тряпку.

Не трудно было догадаться, что это за люди и куда они идут. И если бы они были из Сявалкасов, то Павел мог бы точно сказать, что в котомке у каждого лежат лапти и портянки, потому что нет лучше обувки для работы в зимнем лесу! Земляки Павла даже подсмеивались над полевыми чувашами[1], заготавливающими лес в валенках. Снег в лесу глубокий, набивается за голенища, тает там, и люди возвращаются в бараки в холодной мокрой обуви. А сявалкасинец, придя в барак, сбросил легкие лапти, надел сухие валенки п ходит себе кум королю.

Повстречались Павлу, должно быть, полевые чуваши: они, наверное, еще вчера вечером добрались До райцентра, заночевали здесь, а вот теперь, спозаранку, идут в лес. И на какой-то миг Павла охватило желание идти вместе с ними и, как когда-то в юности, валить лес, вдыхая запах хвои и смолы, а вечером блаженно вытянуться на нарах, покрытых мягким душистым сеном…

На здании рядом с почтой Павел увидел закопченную вывеску «Столовая» и непроизвольно сглотнул голодную слюну. Он вспомнил, что последний раз ел вчера часов в пять вечера, да и то — что это была за еда! Вагон-ресторан работал плохо, и чуть ли не всю дорогу — а она была не близкой — пришлось питаться всухомятку. А какой же чуваш долго проживет без яшки[2]. Недаром же говорится: «Яшки нет — силы нет, поел яшки — силы некуда девать». И так-то захотелось Павлу поесть домашней, сваренной в печи горячей похлебки, таким-то необыкновенным лакомством она ему виделась, что сменял бы он на нее, казалось, самые изысканные яства. Да, долго, долгонько не был Павел дома!

Столовая была, конечно, еще закрыта, и Павлу ничего не оставалось, как повернуть вслед за бригадой лесорубов и идти на станцию. Там привокзальный ресторанчик работал, кажется, круглосуточно; во всяком случае, к приходу поездов его открывали обязательно.

Так совпадало, что поезда и на Москву и из Москвы приходили рано: небольшой зал ожидания был тесно забит народом. То ли простуженным, то ли заспанным голосом дежурный по станции объявил о скором приходе очередного поезда, и все засуетились, заторопились, кто-то довольно бесцеремонно толкнул Павла в бок, а кто-то двинул увесистым чемоданом в колено, пока он проталкивался к двери ресторана.

В ресторанчике было сравнительно малолюдно. За стойкой горой возвышалась грузная полусонная буфетчица. Сколько ни помнит Павел, она всегда работала в этом буфете, и на сердце даже как-то теплее стало, словно от встречи с хорошо знакомым человеком, хотя тетя в кокошнике вряд ли помнила парня, который и бывал-то в этом уставленном пальмами ресторанчике всего каких-нибудь пять-шесть раз.

Красивая молодая официантка, скорее похожая на цыганку, чем на чувашку — длиннокосая, черноглазая, — сразу же подошла к столу, за который сел Павел, и поторопила с заказом: вот-вот придет поезд, и ввалится толпа пассажиров. Все она делала быстро, ловко: Павел едва успел оглядеться, освоиться за столом, как перед ним уже дымились горячие щи. Ел он торопливо, обжигаясь, и лишь на последней ложке почувствовал, что щи недосолены, но зато наперчены сверх всякой меры, как шюрбе[3].

Официантка принесла второе, кофе и тут же рассчиталась. И вовремя: пришел поезд, и ресторан за какую-нибудь минуту заполнился пассажирами. Сонная буфетчица сразу оживилась; отпуская спиртное и закуски, щелкала на счетах, громко называла сумму и так же громко, со звоном кидала на стойку сдачу.

Павел старательно работал челюстями: мясо было явно недожаренным. А вот картофельное пюре оказалось приготовленным по-домашнему вкусно.

«Ну, кажется, заморил червячка!» Павел отодвинул пустую тарелку и взялся за кофе. Отхлебнув глоток, он почувствовал на себе чей-то взгляд и, еще не успев оглянуться, услышал, как кто-то назвал его по имени. Голос был знакомым, и в нем слышалось радостное удивление. Да кто же это? Неужели…

За соседним столом, справа, сидел новоиспеченный, судя по одежде, капитан артиллерии: на нем и шинель была новехонькой, и погоны, что называется, с иголочки. А рядом с капитаном, за его плечом… да, да, рядом с капитаном сидела Галя. Подкрашенные губы и подведенные брови делали знакомое лицо каким-то новым, может быть, даже чужим, а вот глаза — глаза были такими же ясными и манящими, какими их знал и какими запомнил Павел еще с тех, теперь уже давних, юношеских пор.

В первую секунду ему тоже захотелось ответно вскрикнуть «Галя!» — но он удержался. Удержал его важный, непроницаемый вид капитана. Павел встал, сделал шаг к соседнему столу.

— Доброе утро, Галя.