Читаем Расстрелять! – II онлайн бесплатно

Даже не знаю, что из всего этого получится, ведь о службе в двух словах сказать трудно. Служба — это нескончаемая поэма. Каждый день можно писать по толстенному тому, причём ни разу не повториться. Вот, например, вахта.

Вахта — это игра такая военная. Если вы посмотрите в устав, то увидите там, что вахту нужно нести непрерывно. Ну, раз непрерывно, то лучше всего при этом лежать. Вахту я лично нес всё время лёжа: ложился — и ноги в зенит. Давно установлено, что если ты на вахте бегаешь, как в «живёте» ужаленный, суетишься, служишь, как пудель, всё подмечаешь, то в конце службы тебя же и снимут, причём за всякую ерунду. Так что я, заступив на вахту, с вечера ещё кротко вздыхал, расстёгивал крючки на кителе, чтоб они в яблочко не вгрызались, потом медленно, чтоб не потревожить себе ничего внутри, ложился, закрывал глаза, говорил себе: «Спи, Саня, и ни о чём не думай, Господь с тобой» — и отлично высыпался, а служба шла своим чередом. Зато уж если сняли тебя в конце вахты, то хоть есть за что.

А иногда словно полоса какая-то:

— Тарантасов, я вас снимаю! Тарантасов, я вас снимаю!

Только и слышишь. Правда, я Телегин, а не Тарантасов, но начальству не объяснишь. Да и какая разница?

Некоторые интересуются: а что будет, если снимут с вахты? Да ничего не будет, просто в тот же день снова заступишь.

Каким на службе нужно быть?

Следующий ответ: на службе нужно быть исполнительным.

— Брось всё, иди сюда!

Бросил.

— Встань здесь и следи, чтоб никто не входил!

Встал, смотришь.

— Чего уставился, тебе что, заняться нечем?

— Есть!

— Что у вас здесь творится?

Приблизился, посмотрел, что творится.

— Немедленно убрать!

Взял и убрал.

— А это что?

Смотришь, что «это».

— Что за гадюшник вы здесь развели?

Подошёл, заглянул в гадюшник.

Не надо быть идиотом! Это вам любой старпом скажет. И главное, ничему не удивляться и всегда угол падения поддерживать равным углу отражения. Отскакивать должно, как от бронированного.

Есть ещё такое хорошее слово: «Виноват!» Произносить его надо быстро, лихо, браво, с блеском, со звоном шпор. Всё это врождённое, конечно, и прочим нелегко даётся, и с годами оно только оттачивается, но главное — без передышки:

— Что это?

— Виноват!

— А это?!

— Виноват!

— А спички?

— Устраним!

— А окурки?

— Подберём!

— А мусор?

— Виноват!

Одного моего кореша в институт перевели. А там кап-разы ручные как голуби, с руки едят. Вызывает его начальник и говорит:

— Почему вы до сих пор не в отпуске?

А тот с порога:

— Виноват!!!

И у начальника сразу разрывается причинно-следственная связь, и он замирает.

Чувство вахты в себе нужно воспитывать.

Воспитание чувства вахты на конкретных примерах.

Вахта — это особый вид дежурства, доведенный до искусства быть незамеченным. В идеале ты должен уметь таять в воздухе.

Вот стоял я, будучи уже кап-три, дежурным по камбузу. (Там, правда, максимум каплея нужно было поставить, но никого не нашли и поставили меня. Мы тогда на ПКЗ питались.) Уж смена близится, а сменщика всё нет. И стою я на верхней палубе и жду, и тут начпо наш появляется. Пришёл камбуз проверять. А я уже без белого халата, всё с себя снял и к смене приготовился. Начпо меня спрашивает:

— Дежурного не видели?

— Нет,— говорю я ему,— не видел, но он где-то здесь шляется.

— Чёрт знает что,— говорит начпо,— где же он?

— Да здесь где-нибудь ходит, наверное,— говорю ему я,— хотите вместе поищем?

Прошлись мы с ним вместе, поискали по всем помещениям, он впереди, я сзади,— ни одной живой заразы. Я старую вахту отпустил, а новая ещё не подошла.

— Чёрт знает что,— сказал начпо. И я с ним согласился. Действительно, чёрт знает что.

— Ну ладно,— сказал начпо и ушёл, и тут я смотрю: смена моя не спеша колдубасит.

— Эй, многоножка,— говорю я ей,— семени присосками, а то меня сейчас снимут, и смениться не успею.

Главное — доложить вовремя. Думать при этом совершенно не обязательно. Слова должны сами выстраиваться в одну шеренгу и косить налево, а ты следишь только, чтоб без запинки и чтоб равнение было в затылочек и по диагонали. Причём мозг от этого дела нужно отключить. Мозг на службе должен отдыхать.

А есть и интимные случаи.

Каким правилом в этом случае пользуются? Правилом правой руки: ладонь ко лбу — увидел, торцом к уху — услышал, ко рту приложил — доложил.

Не надо считать, что от твоего появления на этом свете что-то изменится, пагубное влияние какое-нибудь рассеется, разрушится что-нибудь или что-нибудь образуется, повернётся вспять. На первых порах точно, какая-то возня наблюдается, а потом всё затянется, разгладится, как круги по воде.

И потом я заметил, если ты ничего не делаешь или, наоборот, пыхтишь изо всех сил, то временная разница — пять минут.

Если дело — дело, оно и само сделается, а если не дело, то его и делать нечего.

Время от времени приходится что-нибудь доставать. При этом ваше начальство всегда должно быть в курсе возникших сложностей. Помочь оно, естественно, не может, но оно может отследить ваши героические усилия.

Начальство развращается, если вы всё делаете молча, стиснув зубы, оно начинает считать, что всё в этом мире легко и просто. Это вредные мысли, и от них начальство лучше беречь.

И даже если у вас всё получилось с ходу, всё равно дистанционно доложите, что этого — нет, того — нет, а это вот — на подходе, и обязательно бодро спросите разрешения ждать до упора, умереть, но достать, лечь у двери и не встать, подохнуть, но сделать.

Начальство вам это разрешит. Отдавать за что-нибудь концы у нас принято. И потом, сколько радости на лице у начальника, если под вечер вы всё-таки что-то привезли.

Оно в совпадении: склад открыт, складчик на месте, накладные есть, люди есть, машина есть. От такого счастья можно рехнуться.

Но что главное в этом счастье? Главное — машина. И не надо считать, что если в тылу вам выписали машину, то она у вас уже есть. Её ещё получить надо. Это сначала, по молодости, я бегал, искал диспетчера, потом водителя, потом колеса, аккумулятор, потом опять водителя, бензин и пропуск, а потом, ближе к старости, я приходил, хлопался в гараже на табурет и говорил:

— Вот я, старый больной майор, ну и что? Аккумуляторы-то у вас есть? Машина-то хоть на ходу или как? И шофёр имеется? Ты смотри. И бензин залит? Ну, вы, ребята, даёте. Да вам ордена надо раздавать: нигде ничего нет, а у вас — есть!

— Ну да, ордена,— говорят они,— как же, держи в обе руки,— и дают тебе машину.

Вот такие у нас бывают неприятности. И всё-таки, несмотря ни на что,

Нужно помнить о том, что большое событие поглощает небольшое. Допустим, у вас на санпропускнике два врождённых клинических идиота (вахтенные) вскрыли банку химической регенерации и — любознательности для — туда плюнули, а она не загорелась, ну тогда они натолкали туда промасленной ветоши и склонились над ней — и опять ничего; ну раз так, тогда они залили в неё турбинное масло, специально припасённое и принесенное,— никакого впечатления; ну тогда они стукнули по ней ногой. Происходит взрыв. Идиоты, как это ни странно, живы, не размазало их по всей Вселенной, а в санпропускнике вышибло все стёкла и двери и произошёл грандиозный пожар.

И вот вас вызывают к командующему, как старшего в экипаже, и вы бредёте туда, слабея умом и в коленях.

И вдруг по дороге вы видите, как падает с тележки проезжающая мимо торпеда с ядерной боеголовкой; падает и не спеша, медленно катится под уклон в залив. В два прыжка вы должны броситься к ближайшему телефону и аварийным до колена голосом сообщить об этом командующему.

Можете не сомневаться: никто никогда больше не вспомнит, что там за возня произошла на этом несчастном санпропускнике, и командующий, которому вы только что подарили самое яркое впечатление от всей его жизни, сразу же забудет вашу фамилию.

И тут хочется сказать о лице.

Лицом на службе нужно пользоваться. Изображение на нём лёгкого слабоумия считается хорошим тоном. Не возбраняется при этом покачивание головой в такт словам начальника. В конце хорошо бы сказать: «Есть».

Если начальство пошутило, то приличным будет рассмеяться. Начальники порой такие забавники.

Ну а при разговоре с начальником, о тягостный мой, где же должны быть твои глаза?

Они должны быть на лице у начальника. Они должны искать там правильное решение.

Что нужно делать на службе с лицом, чтоб его не потерять?

Нужно за ним следить! И что при этом лучше всего держать в руках?

Пузатый портфель — показатель низшей ступени служебной лестницы. На этой ступени возят, носят, грузят.

Дипломат — показатель разгильдяйства, а папка всегда к лицу. Вот я всегда хожу с папкой. Пусть даже в ней ничего нет, но она нужна. Один мой знакомый, когда потерял пустую папку, одиноко плакал, до того он в неё врос, до того вжился в образ.

Папка может даже лицо заменить.

А вообще, если лица нет, то и потерять его невозможно. Ну а если его нет, то что на нём вместо него лучше всего сохранять?

Лучше всего сохранять следы сопричастности.

С папкой мне всегда честь отдают. Без папки не всегда, а с папкой — всегда. Я даже иногда ладонь не к голове прикладываю, а к папке.

Честь у нас на службе принято отдавать. Причём молодцевато. Отдавший честь должен тут же её назад получить. Если вы её отдали, а вам не отдали — значит, вы обесчещены.

Думать на службе вредно. Лучше сначала сделать чего-нибудь. Например, атакой взять с минимальной кровью какую-нибудь высоту. Взял — теперь осмотрись: может, теперь её лучше оставить.

Вот что́ лучше, как вы думаете: занятие проводить или мусор убирать? Лучше мусор. И начальство так считает. Лучше что-нибудь протирать.

При этом рассмотрим лирическое отступление о венике. Возьмём веник. Вот смотришь порой на веник — и сразу мысли, чувства, половодье захлестывает и воспоминания одолевают. А веник как веник, но перевернёшь — и уже чувствуешь, что раньше это, может быть, был даже и не веник, а какой-нибудь прекрасный прибор. Скажете, так не бывает? На флоте, друзья, всё бывает. Веник — штука универсальная. В него что хочешь может превратиться. Даже офицер может превратиться в веник. Издали — офицер, а чуть ближе — веник. Но что интересно: обратного превращения ещё никто не наблюдал.

Офицер, он когда находится в гармонии с природой? Когда цветёт. А когда он цветёт? Когда одет в парадную форму и выстрижен, как парковая культура.

Вот если б он ещё поменьше жрал, то был бы ещё гармоничней.

Однажды одному нашему разрешили говорить всё, что он хочет сказать о нашей форме одежды. Так у него столько слюны при этом выделилось, что он захлебнулся. Насилу откачали и уволили в запас по здоровью на шестьдесят процентов пенсии.

Во всяком случае, шинель бы я оставил. Через пятьдесят лет ей цены не будет.

Идти.

И при этом что нужно просто знать?

Нужно просто знать, что всё, что ни делает офицер, он делает для блага Отечества.

Всё пополам, как в песне. Вошёл в кают-компанию и видишь; один ты за столиком, а сгущёнка, на шестерых рассчитанная (по ложке на пасть), на блюдечке мерзко блестит. Делишь её пополам и съедаешь.

Входит следующий.

— О-о,— говорит он,— сгущёнка,— делит её пополам и съедает.

Входит ещё один и говорит:

— Ты смотри: сгущёнка, надо же! — после чего садится — и опять пополам.

Четвёртый входит и спрашивает:

— Вестовой, ещё сгущёнка есть?.. А почему?..

Офицер свою биографию не помнит. Так что лучше её написать и держать при себе. Особенно раздражают родственники жены в пяти экземплярах в алфавитном порядке.

На флоте можно годами с человеком встречаться, здороваться и разговаривать, но не знать ни имени его, ни фамилии.

Если б не было комиссий по проверке на флоте существующих положений, то не было бы ясности в том, чем же мы всё-таки занимаемся.

Начало работы комиссии сопровождается судорожной сменой кремовых рубашек на белые. С вечера объявляют: «Завтра — тужурка, белая рубашка!» До обеда по территории ловят тех, кто пришёл в кремовых. Во время обеда объявляют: «Прекратить нервозность! Всем быть в кремовых!» После обеда ловят тех, кто в белых. К концу дня все всё перепутали и пребывают кто в чём.

Так и встречаем комиссию: кто в чём.

Лежал у нас перед КПП огромный валун. Тонн на пятьдесят. И решили его перед комиссией убрать. Выделили пятьдесят моряков. Почему пятьдесят? А прикинули: по тонне на человека — и нормально будет. При соответствующей организации.

Облепили они валун, потужились, попку от земли поотрывали — ну никак, нет организации! Вот при хорошей организации, не устаю повторять, на нашего морячка нагрузи хоть тонну — и он свезёт, а здесь, в этом конкретном случае, не было организации. Потому и не убрали.

Ну, если нельзя убрать, то нужно покрасить. Затащили на валун сверху бидон с зелёной краской, опрокинули и размазали. И стал валун зелёный. Приехал командующий и спрашивает у старшего над валуном:

— Почему зелёный?

— А-а… другой краски не было, товарищ командующий.

— Немедленно устранить!

Немедленно? Пожалуйста! С трудом отыскали-достали белой польской эмали целый бидон, затащили туда наверх, опрокинули — и стал валун белым.

— Вы что? — сказал командующий,— издеваетесь надо мной?!

— Никак нет, товарищ командующий! — сказал тот, что над валуном старшим назначен, и замотал головой.— Никак нет!

— Немед-лен-но устранить!

— Есть!!!

Где-то достали кузбасс-лака — и в ночь перед комиссией, буквально за два часа до рассвета, стал валун чёрный, как антрацит. Стоит и блестит. Красиво.

И вот едет командующий с комиссией, и останавливается он перед КПП и видит чудо. И комиссия тоже его видит.

— А чего это он чёрный? — любопытствует комиссия.

Тут командующий, отвернувшись, может, целую минуту что-то бормочет, потом поворачивается всем телом к комиссии и говорит громко, пугая её:

— Жизнь! Потому что! У нас! Такая! Жизнь!!!

И весь следующий день стая матросов вручную скалывала с валуна краску, возвращая ему его природный цвет.

На службе всегда испытываешь терзания перед тем, как украсть.

Терзаться не надо.

Надо красть.