Читаем Рассказы онлайн бесплатно
Аннушка Гулина была человеком тонким и непростым. Впервые я это понял, когда она читала свои стихи в нашей студенческой компании. Читая, она старалась произносить строчки безыскусно, почти скороговоркой, но при этом очень ловко вставляла в свое монотонное бормотание эффектные и как бы естественные паузы: то ей отдышаться надо, то шмыгнуть носом, или там — соринка ей в глаз попала, — но соринка это уже повод для долгой, гнетущей паузы. Еще она помогала себе бровями — поднимала одну бровь, другую, обе сразу, хмурила их — при этом прочие части лица пребывали в хладной неподвижности, даже губы почти не шевелились. Рост у Аннушки был такой, что все советовали ей всерьез заняться баскетболом, но она не любила спорт и всерьез занималась только поэзией.
Я давно уже ее стихов не слышал, и сейчас вспоминается мне лишь одно стихотворение, в котором трактовалось об Ангеле Смерти, — что вот он шелестит за ее спиной, то словно бы дождь, то словно бы ветер, то притворится прорезиненным черным плащом, то шелковым шлейфом, — а на самом-то деле, господа, это не дождь, и не плащ, это Ангел Смерти — единственный навеки данный любовник Аннушки: другие приходят и уходят, а этот хранит верность, этот не оставит. В общем, как говорится, в рифму все это звучало здорово, — лучше, чем в моем пересказе. Все мы слушали Аннушку, мрачно курили, а я, в ту пору воспринимавший подобные откровения весьма серьезно, спросил: «Зачем же ты такие вещи пишешь? Ведь он (то есть Ангел Смерти) и вправду привяжется!.. Со стихами, знаешь, не шутят!..» Она посмотрела на меня, в насмешливой задумчивости прикусив губу, и ответила: «Ну, в этом уж я не вольна! Уж так написалось! Тут уж ничего не поделаешь: не мы стихи пишем, а они нас!» Я все понял, и больше с глупыми вопросами не лез.
Между прочим, читая своего «Ангела», Аннушка все как-то пыталась нам намекнуть на кого-то, все какие-то делала экивоки, и для большинства присутствующих дам экивоки эти были вполне прозрачны. Потом просветили и меня: оказывается, незадолго до этих чтений Аннушка устроила выволочку некоему своему другу, — обиженный друг ушел, и, зная его характер, можно было с уверенностью утверждать: такой не вернется. Не станет цепляться за аннушкину юбку, когда вокруг других юбок предостаточно. Тем более, что Аннушка была на голову его выше, — поначалу это казалось ему экзотичным, но потом стало раздражать. Поэтесса понимала, что совершила ошибку, что не нужно было давать волю нервам, пока отношения не окрепли, но чем больше она это понимала, тем сильнее хотелось ей представить свою ошибку роковым ударом судьбы, коего неотвратимость снимала с Аннушки всякую вину. Дамы над ней откровенно потешались.
Ах, в какую глупую историю влетела бедная Аннушка; ах, как она себя уронила! Такая умная — пока сидит за столом и марает стишки; такая тонкая — пока эти стишки читает перед большой аудиторией; такая интересная — пока сама себя разглядывает в зеркало!.. Что остается делать после такого афронта? Писать стихи, конечно, — это испытанный способ борьбы с печалями, он никогда еще не подводил, и более того — порою написанные строчки сами подсказывали выход из тупика. Так и родилась знаменитая ее баллада «Ангел Смерти». Баллада, надо признать, вышла очень неплохая, — но тем смешнее получилось, тем нелепее: возвышенная трагическая поза, горькие слезы на публику — из-за чего? Из-за глупости, мелкой промашки, из-за пошлого бытового анекдотца…
В общем, если призадуматься, то выходит вот что: скомканный романчик растворился в пучине прошлого, а баллада осталась; мимолетный друг пришел и ушел — но Ангел Смерти встал за плечами, и теперь уже от него не отвяжешься. Аннушка прочитала балладу всем своим знакомым, даже тем, кто в стихах понимал, как свинья в апельсинах; и все единодушно подтвердили: да, Длинная, это круто! Да, прежде ты такого не писала. Это на данный момент вершина.
А.Н. Гулина все больше и больше проникалась уважением к своему стиху. Ангел Смерти все больше и больше обретал самостоятельное существование. Раздумчиво шаркая огромными ногами по осенним улицам, поэтесса все отчетливей слышала за своей спиной то самое пресловутое шуршание крыл. Нельзя сказать, что ей это не нравилось. Ангел Смерти, единственный друг, — верный, сильный… Улететь с ним, улететь… Уснуть в его объятиях, под мерные взмахи крыльев. Мороз сладко пробегал по коже от таких мыслей. Бедная Аннушка начала наяву бредить своим стихом. Если бы я в ту пору знал об этом, я бы очень возгордился: мое пророчество оправдалось, стихотворный Ангел и вправду привязался к своей создательнице.
Как-то раз, гостя у своей старшей сестры на Пороховых, Аннушка выглянула в окно. Пятнадцатый этаж. Вокруг — дома, дома, все на одно лицо, и тысячи одинаковых окошек, и все закрыты, все слепы. Внизу — куча строительного мусора: обломки бетонных плит, кирпичи, арматура. Верная смерть. Это сколько же лететь-то? Минуты две? Три? Немало. Полное ощущение свободного полета, блаженная невесомость. У Ангела Смерти в объятиях. «Угу, — с сумрачной радостью сказала сама себе Аннушка, — вот именно». И начала готовиться.
В сущности говоря, ей ведь было очень плохо. В самом деле: она глубоко переживала разрыв с этим человечком. Все у нее плакало внутри и не находило утешения; однако, как у настоящей поэтессы, в душе Аннушки, выражаясь по-научному, произошло замещение: настоящая печаль приняла форму нелепого стихотворного фантома.
Аннушка выпросила у сестры ключ — сестра уезжала в отпуск — и осталась в ее квартире на ночь одна. Стояло лето, ночь была белой. Всю ночь поэтесса старательно курила (она не очень заядлой была курильщицей) и писала прощальное письмо, — просто для того, чтобы как-то убить время. В полет она решила отправиться ближе к утру. Когда будильник показал четыре утра и сигареты кончились, Аннушка аккуратно разорвала прощальное письмо на двенадцать частей, вышла на кухню и раскрыла окно.
Вылезла на подоконник. Все те же тысячи одинаковых окошек вокруг, но еще более безжизненные, темные. Тихо. Холодно. Аннушка сидела на подоконнике на корточках и безсмысленно разглядывала свои, торчащие из-под юбки неправильной формы колени. Надо было одеть джинсы, а то некрасиво будет, если юбка задерется — там, уже на земле. Э, глупости! Это меня уже не касается. Это уже по ту сторону. Аннушка вдруг поняла, что сейчас решится.
Сначала эта решимость ее испугала, — потом испуг прошел. Давай, вперед! Вдруг она поймала себя на том, что все еще сжимает в кулаке клочки прощального письма. Глупо. Зачем и разрывала? Надо выбросить.
Она протянула руку над пропастью и тут заметила, как на подоконник соседнего окна вылез рыжий котенок. Он с интересом нюхал воздух, разглядывал охотничьим глазом чаек, осторожно трогал лапой цинковый карниз. Аннушка видела его, но не замечала. Она знала, что решилась. Котята тут не при чем. Она вообще к кошкам была не по-женски равнодушна. Она протянула руку над пропастью и разжала пальцы, сжимавшие ненужное письмо; обрывки бумаги закружились возле окна.
Один из клочков чиркнул по носу котенку. Тот, всегда готовый к игре, вскочил на задние лапки, передними цапнул бумажку, не удержался — соскользнул с карниза и, кувыркаясь, с визгом полетел вниз, на кучу бетонных обломков.
Широко раскрыв глаза, изумленная Аннушка следила за его полетом.
Первую секунду ей было все равно. Потом она поняла, что котенок падает. Еще через секунду ей стало ясно, что его уже ничем не удержишь. Когда же котенок совсем скрылся из глаз, страшное чувство необратимости этого падения вдруг прошибло ее от макушки до пяток. Все! Улетел! Не вернешь! Не поправишь!
«Мама!..» — тихо взвыла она и кувырком скатилась с подоконника, но не в бездну, а обратно в теплую кухню, спиной на пол. Боли не почувствовала. Перевернулась на четвереньки, села на линолеум, прислонясь к стене, и тут ее прорвало. Битых полчаса она рыдала в голос, подвывая и охая: то летящий вниз котенок стоял у нее перед глазами, то она сама себя видела на месте котенка, и в конце концов бедная поэтесса совсем перестала понимать, кто же это свалился с подоконника, кто же это так страшно погиб.
Через полчаса, все еще громко ревя, Аннушка кинулась по лестнице, путаясь в своих долгих ногах, забыв о лифте, вниз, на двор, туда, к бетонной куче, где между кирпичей и ржавых арматурных змей лежал котенок — разбитый, но живой, громко плачущий, пытающийся подняться на переломанные лапки.
С котенком в руках она поймала машину и попросила отвезти ее к ближайшей ветлечебнице. «Закрыто еще, — отвечал водитель, — пять утра! И нечего так убиваться: котенок — не ребенок, нашла по кому плакать!.. Иди, не повезу я тебя никуда — ты мне крышу башкой пробьешь».
…Долго все эти перипетии пересказывать. Короче говоря, вылечила она этого котенка, выходила, и хотя к кошкам в целом по-прежнему относится прохладно, но на этого просто надышаться не может. От стихов хотела с проклятиями отречься, но не прошло и трех месяцев, как снова принялась писать, и даже знаменитого своего «Ангела Смерти» уничтожать не стала, хотя шагов его за своей спиной больше уже не слышала. Печаль по неудавшемуся роману прошла еще раньше — еще там, на подоконнике. В общем, теперь она жива, здорова, чего и вам желает, и от суицидальных поползновений излечилась навсегда.
В последнее моё вольное лето перед поступлением в школу отец решил сделать мне подарок: взять меня с собой на молодёжный военно-спортивный слёт. Это получился подарок подарков: я до сих пор очень ярко помню летнее солнце 1971 года, до сих пор не выветрилась из моего сердца радость тех пяти дней.
Отец был на слете главным: пятьдесят здоровенных парней выстраивались перед ним у мачты с красным флагом, и дежурный отдавал ему рапорт. Я радовался этому, как и тому, что взрослые дядьки старались обходиться со мной бережно и некой долей почтительности, — но, разумеется, не в этом заключалась главная радость слётовских дней. Нет, вот что главное: мы живём в палатке на лесной поляне, рядом тихо светится большое озеро небесного цвета, рядом — тёплый песок пляжа, а по ночам в центре поляны разводят такой огромный костёр, что его, наверное, Луноход засекает с Луны, и все поют, и ходят на головах вокруг этого неимоверного костра, — когда же всё-таки приходит время спать, то ложишься не в скучную домашнюю постель, а заползаешь в уютный кокон спального мешка.
Но даже не это главное. В моём распоряжении оказалась масса изумительных вещей, — вот что заставляло меня завидовать самому себе. Мне не смели отказать, мне давали побегать в противогазе, повопить в мегафон, подержать в руках карабин — не заряженный, — и или (отдельно от карабина) патроны… Я сейчас и не упомню всего того богатства, что свалилось мне в руки: учебные деревянные гранаты, секундомеры, компасы… Хорошо помню только одно: как я стрелял из пистолета.
Да вот, представьте себе: семилетнему ребёнку дали пострелять из настоящего пистолета. Это был апофеоз, это было на грани чуда. Я, правда, не помню сейчас, что это был за пистолет, — какой-то спортивный, с длинным стволом… Не помню, нет… Кажется, он был тяжёлым, но всё-таки я мог удержать его в руках, и даже поднять, и даже прицелиться…
Взрослые стояли рядом: отец и ещё двое руководителей слёта — его заместители. Именно отец дал мне пистолет, и теперь, искоса поглядывая на меня, что-то обсуждал с одним из своих заместителей. Второй заместитель побежал расставлять мишени. Стрельбы проводились на песчаном карьере: на одном его крае — стрелки, на другом — цели. Второй заместитель спрыгнул в карьер и пошёл по глубокому песку к мишеням. Несмотря на то, что идти по рыхлому песку было чрезвычайно неудобно, заместитель шагал бодро и пружинисто. Был он небольшого роста, очень крепкий, весь какой-то цельнометаллический, — отлитый из стали и хорошо отполированный. Его высокий, обещавший раннюю лысину, лоб тяжело нависал над лицом, точно надвинутая на глаза солдатская каска. Звали его Романом — Романом Чистяковым.
Он был молчалив, с отцом говорил только по делу, а остальными, кажется, не разговаривал вовсе. Меня не замечал в упор, при том, что мы размещались в одной палатке — это меня-то, который был баловнем всей слётской общественности!.. Он служил инструктором горкома комсомола, — скорее всего, в спортивном отделе. В тот день, когда мне дали пистолет, к Роману из города приехала женщина, — жена его младшего брата.
Эту женщину я запомнил только потому, что в нашем сугубо мужском коллективе она была заметна, как голубь в стае ворон. А вообще-то запоминающегося в ней не было ничего: совершенно стёртая, заурядная внешность, — пустое место. И приехала она вовсе не для того, чтобы маячить на глазах у народа… Я и не знал, кто она такая, и не стремился узнать, — мне много позже, лет через десять рассказали все подробности этого дела.
Роману Чистякову очень не понравилось то, что жена его младшего брата приехала к нему на слёт. Он справедливо считал, что слёт — это совершенно не подходящее место для подобных встреч, да и сама женщина это прекрасно понимала. Всё она понимала, но справиться с собой не смогла: она два года честно держалась, и теперь силы её иссякли.
Её муж Сергей, младший брат Романа, служил срочную. Он и женился перед самым уходом в армию, женился потому, что хотел застолбить территорию: он был много наслышан о том, как быстро девицы забывают своих парней, и хотел получить законные гарантии. Только очутившись в казарме он понял, какого дурака свалял: одно дело, когда тебя забывает девушка, и совсем другое, — когда изменяет жена. Он был очень подозрителен, и не верил в то, что ему могут не изменять. И ещё, он был совершенно не походил на своего старшего брата, — до такой степени не походил, что посторонние вообще не угадывали никакого родства. Сергей был тощ, непомерно длинен, и слегка кривобок, — казалось, что это долговязое, худосочное создание сломалось под ветром, и вскорости непременно засохнет. Только нос у него был мясистый и цветущий, — и нос этот слишком ярко выделялся на общем бледном фоне. Его будущая жена прекрасно видела, что Сергей и наружностью, и нутром своим — не подарок-мужина, но она была не избалована мужским вниманием, совсем не избалована, а кроме того упрямо держалась того мнения, что «нам-де звёзд с неба не хватать». Возможно, этими-то скромными запросами она и понравилась Сергею, но жизнь показала, как быстро могут меняться человеческие установки.
