Читаем Рассказ доктора онлайн бесплатно
Мы все, врачи Н….го уезда, чествовали нашего старшего товарища Николая Васильевича за его двадцатипятилетнюю службу. И, надо сказать правду, чествовали сердечно. Это был поразительный пример труда и выдержки прямо героической. Такие люди не часто встречаются, и это могли сказать мы все, работавшие с ним.
Для него было самым обыкновенным в два-три часа ночи, в любое время года, сесть в тарантас или в сани и катить на земских вёрст за двадцать, кто бы его ни позвал, раз было нужно. Он не откладывал до утра, как это чаще всего бывает. А в периоды эпидемий он, кажется, всё время проводил в разъездах и на пунктах, направляя работу товарищей, ободряя личной энергией. Да, он умел и в нас, и в больных вдунуть какую-то особенную силу и бодрость. С виду это был угрюмый, замкнутый в себе человек, немножко даже грубоватый: но в его главах было что-то такое, что располагало к нему с первого взгляда.
Между прочим, его очень любили дети, а этот народ, как известно очень чуткий. Когда доктор, бывало, объезжал участки, ребята бежали в деревнях за его повозкой и кричали:
Доктор-доктор-доктор, ой,
Вырви-вырви зуб больной!…
Мы все хорошо знали эту песенку. Он сам-же и сочинил её и, бывало, осматривая какого-нибудь пугливого малыша, заговаривал ему зубы.
Ну, уж и было чествование! В этот торжественный день юбилея Николай Васильевич да и все мы могли убедиться, как неправы те, которые говорят, что незаметна работа одного человека в глуши. Нет, оказывается, она может быть очень и очень заметной.
Съехались наши врачи со всего уезда. Приехали из города. И не только врачи. Но что особенно было знаменательно, так это порядочная толпа крестьян. Откуда они прознали, что “Васильича“ чествуют, неизвестно, — но они собрались с самых разных концов уезда. А наш уезд огромный, — вёрст сто сорок в длину да не менее пятидесяти в ширину. Пришли и из Сосенок, и из Забродья, и из Провалищев, и даже из затерявшейся в лесном углу деревушки Дегтярёвки. И даже принесли трогательные подарки.
Из Дегтярёвки заявился токарь, — в нашей больнице ему делали серьёзную операцию, — и поднёс хитро выточенную из корневища солонку на каравае. Там, в Дегтярёвке, мужики гонят дёготь из пней и вырезывают из корневищ разные диковинки. Какая-то баба Степанида из Провалищев принесла полотенце своей работы и заявила:
— А я — баба Степанида… Ещё мальчонке моему ножку правил…
Подносили просфоры и иконы. Дети ближней школы, где доктор бывал каждую неделю, явились под предводительством учителя, пропели “славу“ и поднесли большой лист слоновой бумаги, на котором своими лапками криво и прямо вывели “свои мысли“, чем очень гордился учитель и что растрогало Николая Васильевича. Какой-то Степан Долотов начертал прыгающими буквами: “Я знаю дохтора Николай Васильича Степан Долотов“. А кто-то написал так: “Он очень виселой Василей Курицын“.
Учитель объяснил нам, что он предоставил им высказаться свободно, кто как хочет. Ну, они и высказались.
Этот лист произвёл сильное впечатление на доктора, и когда он прочитывал “мысли“ (мы-таки видели это), щурил глаза и горлом делал вот так: гумм… — точно давился. И потом, когда кончилось пение, пощёлкал по листу пальцами и сказал путаясь:
— Вот… вот тоже… пескари…
И задёргал очки. Ну, мы все поняли, что он хотел сказать.
Были и речи, и телеграммы, и простые слова бабы Степаниды, речь токаря, который смутился и сказал только — “Вот, сталыть, вам… штучка… вашей милости… с Дегтярёвки я…“ и лист с “мыслями“ — были интереснее. Не всякого знают в Дегтярёвке.
Торжество кончилось, многие разъехались. Осталась своя компания, человек семь, ближайшие товарищи доктора. Время было по осени, подбирался вечер. Затопили камин, расселись у огонька и делились впечатлениями. Мы не хотели покидать почтенного юбиляра. Он не имел семьи, а оставаться одному в такие часы — тяжело. Ну, и копнули прошлое. И так копнули, что… Так вышло дело.
Доктор развязал лубяной коробок, который доставил ему черноватый мужик из дальнего конца уезда. Помню, мужик этот только и сказал:
— На память… — и улыбнулся.
На эти слова доктор тоже улыбнулся, закивал головой и похлопал мужика по плечу.
Потом этот черноватый был оставлен с нами обедать. Сидел он молча, с краю стола и доктор раза два подходил к нему и накладывал ему кушанья. Должно быть это был один из его пациентов.
Так вот, доктор развязал коробок, и мы увидели медовые пряники. Это были те пряники, которыми славился наш уезд, пряники, которые развозятся от нас по всей России, как развозятся тульские, вяземские, калужское тесто и прочее в этом роде.
— Ешьте, ешьте, господа… — сказал доктор, высыпая пряники на стол. — Это превосходные пряники… Ну, как, хороши?
Почему он так спрашивал? Мы не раз едали эти пряники. А он стоял, смотрел на коричневую груду и о чём-то думал.
Это было странно.
— Да, в чём дело? — спросил кто-то. — Пряники, действительно, хорошие…
— Прекрасные, прекрасные… — рассеянно заговорил доктор. — Погодите, господа…
Он прошёл в кабинет. Мы переглянулись. Мы слышали, как он отпёр дверцы стеклянного шкафа, где, как мы знали, хранились у него разные следы его врачебной практики. Там лежали проглоченные напёрстки, застрявшие в горле кости, монеты, “ходившие по телу“ иголки, вытянутые на операциях “больные косточки“ и прочее. Он скоро вернулся и в его руке мы увидали какой-то чёрный продолговатый кусок.
— Вот, господа, тоже пряник… — Он поднял его повыше. Местного изделия…
Смотрели мы на пряник, а доктор улыбался загадочно.
— Я часто о нём вспоминаю. Когда сегодня меня чествовали и говорили много хорошего, этот вот кусочек пряника молчал у меня в шкафу. А он мог-бы и со своей стороны порассказать кое-что… Кое-что объяснить про меня. И его стоило-бы выслушать.
На лице доктора была грустная улыбка, когда он смотрел на нас, а сам похлопывал чёрным пряником по ладони. Мы попросили осмотреть пряник, взвешивали его, нюхали, не решаясь попробовать.
— Что-же это за пряник?
— А как вы полагаете? — спросил доктор. — Его всё-таки можно есть… — Вот что, господа, надо быть искренним, особенно в такие часы, как я только что пережил… И вот… — он задумчиво посмотрел на пряник, — я… мне хотелось-бы, чтобы и он, этот кусок… сказал своё слово. Люди сказали всё, и сказали по своему… Теперь пусть скажут вещи. Вещи никогда не ошибаются… А это стоит рассказать, очень стоит…
Он сел у камина, подкинул дров. Мы придвинулись поплотней, по лицу Николая Васильевича видя, что его рассказ связан для него с чём-то важным. И молчали, ожидая.
…Было это, — начал доктор, щуря глаза, точно вспоминая, и откидываясь на спинку кресла-качалки, — лет двадцать назад или около того. Я был ещё совсем юнец, только-что с университетской скамьи… Получил здешний участок. Вольницы этой ещё не было, был только амбулаторный пункт. И на уезд-то весь было нас, врачей, человека четыре. Работы было масса… Сначала взялся я горячо за дело, знакомился с участком, ездил туда-сюда…
А население и про врача никогда не слыхивало. Надо было приучить… Ну, легко приучились. Потянулось их столько, больных, что ужас меня охватил. Ну, конечно, нас, врачей, не хватало. Прошло так года полтора-два, вижу, что разорвись ты, а дела не переделаешь. И напала на меня хандра, усталость, что-ли… И весь мой пыл пропал. Часто так бывает… И, знаете, так как-то стал смотреть на дело… спрохвала… всех не вылечишь, э-э… успею — так, не успею — не важно…
…Был у меня тогда товарищем по соседнему участку Семёнов, Пётр Иванович, вот что помер-то в прошлом году. Охотник, каких мало. И в наш-то уезд, главным образом, из-за охоты и пошёл. Леса… Вместе со мной и поступил. Вот поработали мы с ним, рук не покладая, он и затосковал. “Да, тут, говорит, и поохотиться времени нет. Какая-же это жизнь! Работа и работа“… Оба мы устали, действительно… И пристал он ко мне: поедем и поедем в лесной угол… Север уезда… Прознал он, что там всякой дичи — хоть руками бери. А вёрст восемьдесят — сто… И я решил-таки, — поедем, отдохнём недельку. Я хоть и не охотник, но природу люблю. И погода-то была прекрасная. Начало июля, дождички перепадали… И время-то удобное. Известно, мужик любит лечиться, да тоже по времени.
Летом — работа, тут не до докторов. Вот мы с товарищем поручили участки, фельдшерам — распоряжения, — и закатились.
Ну, действительно, отвели душу. В такие места забирались, что кажется нога человеческая не ступала. У костров ночевали: раз даже на каких-то болотных кочках застряли на ночь, — трясины были кругом… И дичи нашли силу. Пора и ко дворам: пролетела неделя, как день. Вот и возвращаемся…
Смотрим по карте, — карта уезда у нас была… — сейчас за лесом должны попасть в деревню Большие Вётла… Идём. И вот, кончился лес, и видим мы картину необыкновенную. Прямо перед нами простор открылся. Даль и даль… От леса, где мы стояли, лёгким отлогом, куда ни поглядишь, лежали в тихом свете западающего солнца поля спеющего хлеба. Золотистые, необъятные поля… И, знаете, таким медовым теплом пахнуло на нас, точно стоят в золотом просторе невидимые пекарни и оттуда потягивает этаким, знаете, густым и медовым жаром…
Доктор совсем закрыл глаза и потянул носом.
— Я и сейчас, кажется, слышу этот запах… Проголодались мы, что-ли, но чуялось нам, что вот пахнет настоящим хлебом, тем хлебом, который вот дымится в руке, который так радостно чувствуешь всем существом, когда после большой работы подходишь к столу и… впиваешь, голодный и довольный. Да, представьте… Такое именно ощущение было. Будто лежат они перед нами, огромные караваи, укрывшись в буйных полях. Да, в тот год урожай был необыкновенный. И когда стояли так и смотрели на эти поля и осевшую в них деревню, — это и были Большие Вётла, — такими могучими казались они нам в своём золотом покое… Было тихо, как бывает обыкновенно в полях в погожий июльский вечер. И в этой тишине шёл и шёл какой-то довольный шорох, этот покойный шорох готового к жатве хлеба. Точно тихую благодарственную молитву шептали эти поля далёкому, тронутому алым огнём небу. И этот молитвенный шорох чуяли мы, и оба стояли и смотрели. Даже собаки наши стояли, вытянув вперёд головы и обнюхивая воздух…
Кое-где протянулись уже более тёмные полосы жнитва со сложенными в крестцы снопцами, и по вьющейся в ржах дороге, в лёгком облачке пыли тянулись к деревне пестреющие группы: дневные работы уже кончились. Пошли и мы. И когда обступила нас высокая и густая рожь, какой-то душный и липкий аромат охватил нас… Почти у самой деревни нагнали мы воз с шуршащей рожью и мужика, забиравшего с ладони натёртые зёрна. Десятки ребят висли на слёгах у околицы. Как кучки пугливых воробьёв, которым выкинули горсть зёрен, они сейчас-же окружили нас весёлым роем и прыгали вокруг, подымая пыль. А пыль была какая-то душная, пропитанная этим вязким духом полей…
Так они провожали нас по деревне, заглядывая в сумки, выпытывали нас взглядами.
Какой-то бойкий мальчонка так и прыгал передо мной на одной ножке и кричал, скаля белые зубы:
— Барин, барин, постреляй! Барин, барин, постреляй!
…И какие-то особенно шустрые были они… Надышались за день полями, и теперь этот бодрый и сытый дух бродил в них. Сзади что-то, я почувствовал, уже нащупал моё ружьё, сопел и прищёлкивал языком.
Помню, ухватил я какого-то черноголового курчавого, как цыганёнок.
— Ну, галчонок… — спрашиваю, — хорошая у тебя изба? Ночевать будем здесь…
…Мы и раньше ещё решили ночевать здесь. Должно быть, удачно я попал. Все в один голос заорали:
— У Никеши хорошая! У них коньки на воротах!
— У нас коньки! — подтвердил и Никеша, показывая куда-то пальцем. — А вон у деда Антона корова на воротах… Гли-ка как роги-то! Покажь как палишь-то! — упрашивал меня курчавый Никеша. — А вон дедушка Антон…
Палец Никеши указывал на большую избу в три окна. Под окнами, на завалинке, сидел благообразный старик, в розовой рубахе, в кафтане внакидку и в валенках, несмотря на погоду. На воротах, действительно, неподвижно торчала на стрелке вырезанная на жести корова.
...Ну, спросили старика насчёт ночёвки, — конечно, с удовольствием, — и через четверть часа сидели за самоваром. Никешка притащил откуда-то крынку молока и привёл за собой ещё троих ребятишек, мал мала меньше. Помню, была Акулька, трёхлетка, кажется Машка и Тит, лет четырёх. Все, как жучата, чёрненькие и курчавые… Присел с нами к самовару и дед Антон, и сообщил, что всё это его “мнуки“ от старшого.
— Вместе, говорит, все жили, а теперь перед смертью-то один, как шиш остался…
...Ну, и рассказал. Старший сын отделился и жил по соседству, а потом вдруг младший-то и помер. Так старик и остался один. Черноголовые ребята были от старшего и, как я заметил, дед в них души не чаял. Он, то и дело, гладил их по головкам, давал сахару, и смотрел таким взглядом, который говорил красноречивее слов. Милая была картинка.
Ясные, голубые глазки смотрели на нас из-под курчавых шапок, смотрели с тем чистым пытливым любопытством, которые так свойственны детям, кто бы они ни были. Четыре пары голубых глаз… Да, милые глаза…
…Доктор откинулся на спинку кресла и смотрел на горящие дрова, точно вспоминал:
…Так вот… Оказывается, мы попали к нашему товарищу по профессии. Дед Антон лечил, лечил и людей, и скотину. Его изба была вся увешена травами, цветами и корешками.
Всюду с потолка свешивались пучочки, и от них пахло пряной горечью, мятой и шалфеем.
Был он и по коровьей части, и по лошадиной, и доктор, и коновал.
…Помню, товарищ, как узнал это, хлопнул старика по плечу и говорит:
— Значит, мы товарищи! Руку!
…Старик, очевидно, не ожидал встретить “товарищей“. Он пристально и с любопытством оглядел нас, наши ружья, собак, прикинулся и говорит:
— Хорошее дело… значит, тоже лечите? И я, вот, полечиваю…
…И, знаете, спокойно так и уверенно. И показал на травки.
— Я по-своему. До больницы у нас далече. Доктора мы и в глаза не видели, а народ без помощи оставить нельзя. Болеют и у нас. Вот Господь и открывает…
И давай нам рассказывать про травки и корешки. И с уверенностью.
— Мне отец, покойник, говорил, как-что. Могу и раны лечить, и кровь могу остановить, и глисту выгоняю, и кости могу вправить…
