Читаем Расколотая онлайн бесплатно

Teri Terry

FRACTURED

Copyright © 2013 by Teri Terry

© Самуйлов С., перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

От дождя много пользы.

Остролисту и букам вроде тех, что вокруг меня, дождь нужен, чтобы жить и расти. Он смывает следы, делает их невидимыми, затрудняет преследование по ним, и сегодня это очень кстати.

Но самое главное, дождь смывает кровь с моей кожи, с одежды. Я стою, дрожа, под разверзшимися небесами. Вытягиваю перед собой руки, снова и снова яростно тру их одна о другую под ледяным дождем. Алые пятна уже давно исчезли, но я никак не могу остановиться. Красная пелена все еще стоит перед глазами. Избавиться от нее будет труднее, но теперь я помню как. Воспоминания могут быть туго связаны, закутаны в страх и отрицание и заперты за стеной. Кирпичной стеной, подобной тем, что строил Уэйн.

Он мертв? Или при смерти? Я дрожу, но не только от холода. Я оставила его, тяжело раненного, умирать. Должна ли я вернуться и посмотреть, нельзя ли ему помочь? Кем бы он ни

был, что бы ни сделал, заслуживает ли он такой участи?

Но если станет известно, что я натворила, мне конец. Считается, что я никого не способна ударить. Хотя это Уэйн напал на меня, а я всего лишь защищалась. Зачищенные не могут применять насилие, однако я сделала это. Лордеры арестуют меня.

Вероятно, они захотят препарировать мой мозг, чтобы понять, что пошло не так, почему «Лево» перестал контролировать мои действия. Может, даже начнут, пока я буду еще жива.

Никто не должен узнать. Нужно было удостовериться, что он мертв, но теперь уже поздно. Возвращаться рискованно. «Если ты не смогла сделать это тогда, то с чего решила, что сможешь сейчас?» — звучит насмешливый внутренний голос.

Оцепенение растекается по коже, просачивается в мышцы, кости. Так холодно. Я прислоняюсь к дереву, согнув колени, опускаюсь на землю. Хочется просто не шевелиться, ни о чем не думать, ничего не чувствовать, никогда.

Пока не придут лордеры.

Бежать!

Я поднимаюсь, заставляю себя двигаться. Вначале иду, еле волоча ноги, потом перехожу на быстрый шаг, потом бегу все быстрее и быстрее по лесу, вдоль полей, к проселочной дороге. Туда, где белый фургон отмечает место исчезновения Уэйна. На боку написано: «Бест. Строительные работы». И я едва не впадаю в панику от того, что кто-нибудь увидит меня выходящей из лесу здесь, возле его фургона, откуда рано или поздно, когда поймут, что он пропал, начнут поиски.

Но в ненастье дорога пустынна, а дождевые капли с такой силой ударяются о шоссе, что отскакивают назад.

Дождь. Есть у этого слова еще какой-то смысл, какое-то другое значение, но оно ручейком бежит сквозь мой мозг, подобно дождевым струям, стекающим по телу. И вот его уже нет, оно исчезло.

Дверь распахивается, едва я успеваю подбежать к ней, и встревоженная мама втаскивает меня в дом.

Она не должна узнать. Еще несколько часов назад я не сумела бы скрыть своих чувств, просто не знала бы как. Я убираю из глаз панику, делаю невыразительное лицо, каким оно и должно быть у Зачищенных.

— Кайла, ты насквозь промокла. — Теплая ладонь обхватывает мою щеку.

Озабоченные глаза.

— У тебя нормальный уровень? — спрашивает она и хватает меня за запястье, чтобы посмотреть на «Лево». Я тоже смотрю на него с интересом. Мой уровень должен быть низким. Опасно низким. Но все изменилось.

6.3. Он полагает, что я счастлива. Ха!

Уже лежа в ванне, которую меня отправили принять, я снова пытаюсь все обдумать.

Бежит горячая вода, и я опускаюсь в нее, все еще оцепеневшая и дрожащая. И если скоро тело мое расслабляется, то в голове по-прежнему полная неразбериха.

Что произошло?

Все, что было до Уэйна, как будто в тумане, словно смотришь в грязное зеркало. Как будто наблюдаешь за другим человеком, который снаружи выглядит точно также: Кайла, пять футов, глаза зеленые, волосы светлые, Зачищенная. Немного другая для большинства, быть может, чуть более восприимчивая и труднее контролируемая, но Зачищенная: лорд еры стерли мою память в наказание за преступления, о которых я больше ничего не помню. Мои воспоминания и прошлое должны были исчезнуть навсегда. Так что же случилось?

Сегодня днем я пошла прогуляться. Точно. Мне хотелось подумать о Бене. При воспоминании о нем меня с головой накрывает очередная волна боли — боли, гораздо более острой, чем прежде, столь острой, что я чуть не вскрикиваю.

Сосредоточься. Что было потом?

Этот подонок Уэйн пошел за мной в лес. Я заставляю себя думать о том, что он сделал, что пытался сделать, и меня снова охватывают страх и злость. Каким-то образом он умудрился разозлить меня так, что в приступе безумной ярости я набросилась на него без малейших раздумий.

И что-то внутри меня изменилось. Сместилось, перестроилось, переродилось.

Его окровавленное тело всплывает в памяти, и я вздрагиваю. Неужели это сделала я? Случилось невозможное: Зачищенная — я — прибегла к насилию.

Невозможно? Однако все так и было.

Теперь я не просто Кайла — имя, которое дали мне в больнице, когда меньше года назад я была Зачищенной. Теперь я — кто-то еще. И не уверена, что мне это нравится.

Бум-бум-бум.

Я вскакиваю в ванне, расплескивая воду на пол.

— Кайла, ты там как?

Дверь. Кто-то — мама — просто постучал в дверь, вот и все. Я заставляю себя разжать кулаки.

Успокойся.

— Прекрасно, — выдавливаю я из себя.

— Хватит уже сидеть там, вылезай. Ужин готов.

Внизу вместе с мамой моя сестра Эми и ее приятель Джазз. Эми тоже Зачищенная и была отдана в эту семью, как и я, но во многих отношениях она совершенно другая. Всегда веселая, полная жизни и щебечущая без умолку, высокая, с кожей цвета темного шоколада, тогда как я маленькая, тихая, похожая на бледную тень. А Джазз нормальный, не Зачищенный. Вполне разумный, когда не глазеет на красавицу Эми влюбленными глазами. Хорошо, что отец в отъезде. Сегодня мне было бы трудно выдержать его пристальный взгляд — взвешивающий, оценивающий, подмечающий каждую мелочь.

Воскресное жаркое.

Разговоры о курсовой Эми, о новом фотике Джазза.

Эми взволнованно делится новостью: ее пригласили работать после школы в местном хирургическом отделении, где она проходила практику.

Мама бросает взгляд на меня.

— Посмотрим, — отвечает она. А я понимаю и кое-что другое: она не хочет, чтобы я оставалась одна после школы.

— Мне не нужна нянька, — говорю я, хотя на самом деле не уверена, так ли это.

Мало-помалу вечер перетекает в ночь, и я отправляюсь наверх. Чищу зубы и вглядываюсь в зеркало. Оттуда на меня смотрят зеленые глаза, большие и знакомые, но теперь они видят то, чего не видели раньше. Обычные вещи, в которых уже нет больше ничего обычного.

Острая боль в лодыжке настойчиво требует остановиться. Преследователь пока далеко, его почти не слышно, но скоро он будет здесь. Он не остановится.

Спрятаться!

Я ныряю между деревьями и шлепаю по ледяной воде ручья, чтобы скрыть следы. Потом заползаю на животе под кусты ежевики, не обращая внимания на цепляющиеся за волосы и одежду колючки. Внезапно одна из них больно впивается мне в руку.

Меня не должны найти. Только не в этот раз.

Подгребаю к себе листья, холодные и прелые, ковром устилающие землю. Свет пробивается сквозь деревья вверху, и я ужасе застываю. Он спускается ниже, прямо к тому месту, где спряталась я, и я снова начинаю дышать только тогда, когда свет, не задерживаясь, движется дальше.

Шаги. Они приближаются, потом постепенно удаляются, становятся все тише и вскоре стихают вовсе.

Теперь ждать. Закоченевшая от холода, вся мокрая, я отсчитываю час. Малейший звук, даже шорох веток на ветру заставляет вздрагивать. Поначалу продвигаюсь с опаской, крадучись, но с каждой минутой моя вера в то, что в этот раз может получиться, растет.

Первые лучи зари лишь начинают золотить небо, когда я осторожно возвращаюсь. Птицы принимаются за свои утренние песни, и моя душа поет вместе с ними. Неужели я наконец выиграла в этой придуманной Нико версии «пряток»? Неужели я буду первой?

Вдруг в глаза мне бьет свет.

— Попалась! — Нико хватает меня за руку, рывком ставит на ноги, и я вскрикиваю от боли в лодыжке, но эта боль несравнима с болью разочарования, горячей и горькой. Я снова провалила испытание.

Он стряхивает листья с моей одежды, обнимает теплой рукой за талию, чтобы помочь вернуться в лагерь, и его близость, его присутствие отдаются дрожью в моем теле, несмотря на страх и боль.

— Ты же знаешь, что тебе никогда не перехитрить меня, правда? — торжествует Нико. Это его ликование неотделимо от разочарования во мне. — Я всегда тебя найду. — Он наклоняется и целует меня в лоб.

Редкий жест нежности, который, я знаю, никоим образом не смягчит уготованного мне наказания.

Мне никогда не перехитрить его.

Он всегда меня найдет.

Отдаленное «бзззз» прорывается сквозь толщу небытия. Секунду-другую я с сожалением барахтаюсь на границе сна и пробуждения, потом снова медленно погружаюсь в сон.

И опять этот назойливый, дребезжащий звук.

Опасность!

Моментально проснувшись, вскакиваю, но что-то удерживает меня, и, едва не вскрикнув, я сбрасываю это на пол и принимаю боевую стойку. Готовая к нападению. Готовая ко всему…

Но не к этому. Враждебные, угрожающие очертания расплываются и меняются, превращаясь в обыденные вещи. Кровать. Будильник, продолжающий звонить на туалетном столике. Мои путы — одеяла — по большей части теперь на полу. Ковер под босыми ногами. Тусклый свет, проникающий в открытое окно. И недовольный, сонный кот, запутавшийся в одеяле и возмущенно мяукающий.

Возьми себя в руки.

Ударяю по кнопке будильника, разом его успокаивая. Заставляю себя дышать медленно —

вдох, выдох, вдох, выдох, — пытаясь унять колотящееся сердце, но нервы все еще напряжены.

Себастиан таращит на меня глаза, шерсть дыбом.

— Не узнаёшь меня, котик? — шепчу я и протягиваю ему руку, давая понюхать, потом глажу, успокаивая не столько его, сколько саму себя. Втаскиваю одеяло на кровать, и кот запрыгивает обратно, мало-помалу укладывается, но глаза не закрывает. Посматривает. Наблюдает.

Когда я проснулась, мне почудилось, что я там. В полусне я знала каждую деталь. Самодельные навесы. Палатки. Холодно и сыро. Дым от костров, шорох листьев, предрассветные птицы. Тихие голоса.

Но все это рассеивается вместе с остатками сна. Подробности исчезают. Сон? Или это место существует в действительности?

Мой «Лево» показывает 5.8, утверждая, что я почти счастлива, однако сердце все еще бьется учащенно. После всего только что случившегося мой уровень должен стремительно падать. Я с силой кручу «Лево» на запястье — ничего. А ведь должно как минимум причинять боль. Преступники, которым стерли память, не могут применять насилие ни к себе, ни к другим, пока «Лево» строго контролирует каждую их эмоцию, и слишком сильное расстройство или гнев могут привести к потере сознания и даже к смерти. После того что я сделала вчера, меня уже не должно быть в живых: чип, который вживили в мой мозг, должен был убить нарушительницу.

В голове все еще звучат отзвуки ночного кошмара: «Мне ни за что не сбежать. Он всегда найдет меня…»

Нико! Вот как его зовут. Он не сон, не плод моего воображения. Он реальный. Словно наяву, я вижу его светло-голубые глаза, которые то холодны, как лед, то жарко пылают. Он знает, что все это значит. Живая, дышащая часть моего прошлого каким-то необъяснимым образом появилась в этой жизни в образе — надо же — учителя биологии. Какая странная метаморфоза из… из… чего? Зыбкие воспоминания не даются, ускользают. В отчаянии сжимаю руки. Ведь вот уже почти вспомнила… почти. И снова ничего.

Нико знает. Но нужно ли его спрашивать? Кем бы он ни был, раньше и сейчас, одно я знаю точно: он опасен. Достаточно всего лишь мысленно назвать его имя, как живот сводит от страха и тоскливого желания. Желания быть с ним любой ценой.

Он всегда найдет меня.

Стук в дверь.

— Кайла, ты встала? Поторопись, не то опоздаешь в школу.

— Карета подана, дамы. — Джазз склоняется в шутливом поклоне, потом распахивает дверцу машины.

Я забираюсь на заднее сиденье. Эми усаживается спереди. И хотя этот ритуал повторяется каждое утро, сегодня он почему-то воспринимается как нечто чужеродное. Безопасное раздражающее однообразие.

По дороге гляжу в окно. Фермы, расчищенные поля. Монотонно и безмятежно жующие коровы и овцы. Мы чем-то похожи на них: нас, как стадо, загоняют в школу, не подвергая сомнению силы, которые движут нами в предписанных нам жизнях. Так в чем же разница?

— Кайла? Ау? Ты где это витаешь? — Эми поворачивается ко мне.

— Прости. Ты что-то спросила?

— Я спросила, ты не против, если я буду работать после школы? Это четыре раза в неделю, с понедельника по четверг. Мама не уверена, стоит ли так надолго оставлять тебя одну. Сказала поговорить сначала с тобой.

— Все в порядке. Правда. Я не против. Когда приступаешь?

— Завтра, — отвечает она с виноватым видом.

— Ты уже пообещала им, что сможешь, ведь так? — говорю я.

— Вот те раз! — восклицает Джазз. — А как же я? Как насчет того, чтобы проводить время со мной? — И весь остаток пути они шутливо пикируются.

Все утро я как в тумане. Перед каждым уроком сканирую свою карточку, сажусь, делаю вид, что слушаю. Стараюсь выглядеть сосредоточенной и прилежной ученицей, чтобы никому не давать повода приглядеться ко мне внимательнее. Обедаю в одиночестве: большинство учеников, как

обычно, избегают меня, стараясь держаться подальше от Зачищенной.

И хотя Бен почти всем нравился, я нравлюсь немногим.

Особенно теперь, когда он исчез.

Бен, где же ты? Его улыбка, теплое ощущение его ладони в моей, эти глаза, словно светящиеся изнутри. Воспоминания причиняют боль, словно проворачивающийся в ране нож, и эта боль так реальна, что я вынуждена крепко обхватить себя руками в попытке удержать ее внутри.

В глубине души я понимаю, что долго держаться не смогу. Что рано или поздно она вырвется наружу.

Но не здесь. Не сейчас.

Следующий урок — биология. Тащусь в лабораторию, а в животе как будто медленно крутится бетономешалка. А вдруг я сошла с ума и это вовсе не Нико? Да и существует ли он вообще?

А если он? Что тогда?

Перед дверью сканирую свою карточку, прохожу к задней парте, сажусь и только тогда осмеливаюсь взглянуть, опасаясь, как бы не подкосились ноги, когда глаза увидят то, что не перестают представлять.

Вот он, мистер Хаттен, учитель биологии. Я пялюсь на него, но это ничего, все девчонки пожирают его глазами. И не только потому, что он слишком молод и слишком хорош собой для учителя — есть в нем что-то этакое. Дело

не только в этих глазах, этих белокурых волнистых локонах, чуть более длинных, чем позволительно учителю, или в том, что он высок и сложен, как бог, — причина не только в этом. Есть что-то в том, как он держится: спокойно, но словно всегда настороженно, как гепард перед прыжком. Все в нем кричит: опасность!