Читаем Расчленение Кафки онлайн бесплатно

Странное это занятие — писать предисловия к книгам, относящимся к такой специфической интеллектуальной традиции, как классический психоанализ.

Чувствуешь себя уличным зазывалой, заманивающим доверчивую публику потратить свое время на нечто, показавшееся тебе достойным людского внимания. Но ведь сколько людей, столько и мнений. Не говоря уже о том, что психоаналитические размышления — пища для ума предельно своеобразная, принять и переварить которую могут лишь очень немногие, специально к этому подготовленные читатели. К ним я и буду обращаться, попутно стремясь пробудить у случайного человека, взявшего в руки эту книгу, желание пройти такую подготовку, чтобы вкусить и от этих радостей, доступных в сегодняшней России далеко не каждому.

Никиту Благовещенского я знал много лет. Знал как многообещающего студента, как автора уникальных и беспрецедентных для России текстов (двух монографий, множества научных статей и популярных публикаций и т. д.), как соратника по ряду проектов (среди которых ежегодник «Russian Imago» и Всероссийская ассоциация прикладного психоанализа), как коллегу-преподавателя, курсы которого, такие, как, скажем, «Психоанализ педагогического процесса», исчезли с его уходом, поскольку были абсолютно уникальными.

Никита прожил недолгую, но интеллектуально очень весомую жизнь. И я не побоюсь сказать, что в этой жизни ему очень повезло, как, впрочем, и нам в жизни повезло с ним. В нужное время он оказался в нужном месте, и, что самое главное, оказался готов к этому. В просторечии такая ситуация как раз и называется предельным уровнем везения.

В истории каждой глобальной по своему духовному потенциалу интеллектуальной традиции, — а психоанализ, несомненно, следует отнести к таковым, — есть периоды, когда базовые идеи такой традиции подвергаются широкой экспансии, демонстрируя свою объяснительную мощь и интеллектуальную привлекательность. А бывают периоды, когда ведется менее яркая, но также необходимая кропотливая переработка этих броских идей в прикладные методики и их апробации. Как говорится, время разбрасывать камни, и время их собирать. Разбрасывать в порыве спонтанного самовыражения, не знающего преград и практических резонов, а собирать уже для строительства чего-то более простого и практичного, нужного обычным людям, потребителям, готовым принять построенное в свой обыденный мир и заплатить за это строителям.

Никита Благовещенский был героем как раз периода разбрасывания камней в российском психоанализе, периода «бури и натиска», когда возрожденная психоаналитическая традиция отстаивала свое право быть и считаться фундаментальным идеологическим основанием нового «неолиберального» мировоззрения целого поколения отечественных интеллектуалов. Нечто подобное в свое время, ровно сто лет назад, совершили отцы-основатели данной традиции — Зигмунд Фрейд и Карл Густав Юнг, переписка которых, а точнее, ее эмоциональный фон является своего рода камертоном, по которому настраивается на креативный подвиг каждый новый отряд первооткрывателей бессознательного.

Ощущение, описанное Фрейдом в «Тотеме и табу» как радость маленького ребенка, обнаружившего в темном лесу светлую поляну, полную прекрасных цветов и вкусных ягод, и желающего поделиться со всеми окружающими этим открытием, сегодня в российском психоанализе уже мало кто помнит. Период радостных открытий остался позади, наступило время сбора урожая и его планомерной утилизации. Изначальный период пленительной интеллектуальной игры и спонтанной самореализации, пришедшийся в России на 90-е годы прошлого века и на самое начало века нынешнего, теперь уже позади для всех нас. Кроме Никиты. Он же остался в нем навсегда и превратился в своего рода символ, напоминающий нам о том, что психоанализ — это не столько тяжелый труд, сколько высочайшего уровня наслаждение, редкая возможность относительно безнаказанного приобщения к радостям детской игры, размывающей границу между реальностью и творческой фантазией.

Чуть ниже мы поговорим об амбивалентности (двойственности) данного личностного символизма, а пока попробуйте, вдохновленные столь пафосным анонсом, прочитать работы, собранные под обложкой данной книги. Прочитайте, а потом продолжим наш разговор.

Ну что, прочитали?.. А кто сказал, что будет легко? Кто сказал вам, что на нашей поляне, уже порядком потоптанной поколениями адептов психоанализа, ягоды и цветы даются без труда, а значит, без радости и гордости от значимости и красоты свершенного? Вам странно слышать подобное? И все же это так.

Определенный труд мы с вами уже проделали. Давайте же не будем останавливаться на полпути и попытаемся достичь-таки обещанного мной позитива в эмоциональной и интеллектуальной областях.

Итак, что это было?

На первый взгляд, методичное до занудства прикладывание к различным сферам отечественной и квазиотечественной (эссе «Русский Кафка») культуры цитат из произведений классиков постфрейдовского (так называемого «современного») психоанализа, таких как М. Кляйн, О. Кернберг, X. Когут, X. Спотниц, Дж. Сандлер, Д. Рапапорт, Д. Ранкур-Лаферрьер и, особенно, Харольд Стерн, с которым Никиту связывали годы весьма продуктивного для него личного общения.

Нам сегодняшним, уже отвыкшим от цитатничества времен торжествующего марксизма-ленинизма, порой бывает непонятен смысл подобной, уже ставшей канонической, организации психоаналитического текста. А ведь этот смысл, будучи понятым, поражает своей простотой и глубинной обоснованностью.

Работа с бессознательным — личным или же коллективным — всегда представляет собой весьма рискованное занятие, связанное с намеренным отходом от почвы проективных иллюзий, называемых нами «реальностью», и вступлением на зыбкую поверхность эмоционально окрашенной и фантазийно преобразованной памяти, которую основоположник психоанализа Зигмунд Фрейд как раз и назвал «бессознательным», объявив его истинно и единственно реальным.

Соответственно, в отличие от реальности, бессознательное — это не поверхность, а среда, вязкая и агрессивная, в которой легко потерять ориентиры со всеми вытекающими из подобной дезориентации последствиями. Опора на реальность тут теряет свои несомненные для обыденной жизни преимущества, поскольку сама реальность суть защитный экран, отделяющий нас от бессознательного. Задача этого экрана — не допустить в период бодрствования ни малейшего контакта с бессознательным, контакта, пафосно названного Юнгом «нуминозным опытом», т. е. опытом общения с Божеством. И потому им можно смело пренебречь при реализации любой — как терапевтической, так и исследовательской — экспансии в бессознательное.

Так как же быть, как подступиться к бессознательному, на что опереться при работе в этих глубинах? Только на опыт предшественников, зафиксированный в их текстах. Поэтому цитаты из работ опытных психоаналитиков становятся своего рода путеводными вехами, обозначающими проторенные тропы в этой туманной зыби.

Но куда ведут эти тропы? Какова цель исследовательской экспансии в бессознательное? Цели эти каждый выбирает сам; но если отбросить все защитные иллюзии и рационализации, то цель всегда одна — познать самого себя, измениться на основе переживания этого знания и получить право и силу помогать другим при попытках совершения подобного рода изменений.

Никита Благовещенский выбрал один из самых сложных и одновременно самых красивых — как говаривал Фрейд, «королевских» — путей в бессознательное. Вешками классических цитат он обозначал пути не к своим глубинным проблемам и личным комплексам (по крайней мере, не в тех его аналитических материалах, которые нам сегодня доступны). Он посягнул на большее и попытался понять «русскость» как основу нашей коллективной идентичности; понять для того, чтобы дать нам всем возможность прочувствовать ее и коллективно измениться в режиме сопротивления этой идентичности. Вероятно, что идея позднего Фрейда о «терапии культурных сообществ», среди которых основоположник психоанализа выделял тройку самых дефектных ментальностей — еврейскую, русскую и североамериканскую — запала Никите в душу и дала вполне конкретные плоды.

«Русскость» он искал и находил в ее отражениях — в особенности организации наиболее значимых фрагментов реальности (среди которых наибольшее его внимание привлекала школа как базовая модель социализации бессознательного и реклама как форма его дрессуры), а также в работах выдающихся и довольно-таки специфических творческих личностей (среди которых опять же особым его вниманием пользовались М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Белый, В. Ерофеев и Ф. Кафка).

Выбор в данном случае весьма индивидуальный и, казалось бы, случайный. Но результат налицо, даже при условии явной незаконченности проекта, где не хватает контрольного анализа выплесков массовой динамики бессознательного в культовых реакциях (к примеру, на кинофильмы как модели искусственных сновидений). Там, где нет контрольного анализа, там нет и обоснованных выводов. И их у Никиты нет. Сегодня мы просто не можем судить почему. Возможно, он просто не успел их сформулировать. А скорее всего, он сознательно создавал открытую систему, где выводы не очевидны, а результативны, где есть форма для размышлений, для самопознания и трансформации, есть система защитных рационализаций, своего рода путеводных камней в виде цитируемых им основоположений, а вот содержание переживания и творческого инсайта каждый читатель привносит от себя и уносит с собой.

Можно даже сказать, что сегодня и сами работы, сами мысли Никиты стали одним из таких вот путеводных камней. Для кого-то, возможно, это будет краеугольный камень его саморазвития, для кого-то — одна из вешек, обозначающая проторенные пути в решении парадоксальной задачи познания бессознательного, а кого-то и отпугнет, отвратит от повторения избранного автором пути.

Ведь его личностный выбор ухода в зазеркалье бессознательного через анализ отражений последнего в творчестве Франца Кафки и Венечки Ерофеева окончился трагично. Но он разбил очередную зеркальную стену, препятствующую нашему соприкосновению с истинной реальностью бессознательного. И мы знаем теперь, что возможно сделать еще один шаг в великом походе; шаг, который мы делаем по следам героя.

А герой останется в памяти. Останется, чтобы побуждать следующие поколения исследователей на продолжение экспансии и приближение к великим целям, ради реализации которых и было основано психоаналитическое движение (во всех смыслах этого слова).

Полагаем, что следует объясниться, с чего это нас потянуло психоанализировать и интерпретировать Франца Кафку? Своих проблем нам что ли не достает? Да и своих русских авторов? Одни Пушкин с Гоголем чего стоят! А еще Федор Михайлович Достоевский, царство ему небесное. А тут вдруг какой-то Кафка. Мало того, что чешский австрияк, так еще национальности по российским понятиям какой-то сомнительной.

Можно, конечно, ограничиться ответом, что он нам просто нравится, но, вероятно, такой ответ просвещенную публику абсолютно не удовлетворит. Поэтому мы ответим, что вы не правы господа, совершенно не правы! Во-первых, провоцируют подвергнуть Кафку психоанализу поразительные совпадения в биографиях — его и Зигмунда Фрейда. И тот и другой родились в Богемии, и тот и другой происходили из семей евреев-коммерсантов, и тот и другой переехали из Чехии в Вену. Как евреи они были не полностью своими в христианском мире. Как нерелигиозные евреи были не полностью своими среди иудеев. И Фрейд и Кафка весьма сильно интересовались Россией: у Фрейда, как известно, самый любимый пациент — «человек-волк» — был русским, а самым любимым писателем являлся Федор Достоевский; Кафка в дневниках писал, что хотел бы поехать в Россию; с Россией связан и сюжет его рассказа «Приговор». (Карл Густав Юнг, возможно, назвал бы эти совпадения проявлением синхронистичности.)

Во-вторых, мы беремся доказать: мало того, что Франц Кафка совершенно русский писатель, так он еще к тому же и культовый русский писатель, и потому, несомненно, по-особому интересен русскому читателю. В России, так сказать, Кафка — больше чем Кафка. Недаром в эпоху перестройки он и его творчество обыгрывались в фольклорных текстах, что является высшей степенью признания массовой культурой… Но об этом речь впереди.

С другой стороны, Кафка может быть интересен и западному читателю, испытывающему интерес к «русскости», и с этой именно стороны, — читая его произведения, сопереживая его героям, идентифицируясь с ними, — западный читатель, как это ни странно, сможет лучше понять тайники и извивы «загадочной русской души».

Итак, почему Кафка русский, а если более конкретно — советский русский писатель? Да потому что проблемы, им поднимаемые, совершенно синтонны проблемам «совковой» души. Во-первых, сразу бросается в глаза то, что герои Кафки перманентно находятся в состоянии отчужденности, причем отчуждены они как от действительности, их окружающей, так и от своей самости, своей внутренней реальности. Постоянное их чувство — это чувство недоумения: что со мной происходит? Почему? За что? Квинтэссенцией этого недоумения можно считать то, что произошло с Грегором Замзой, героем «Превращения» Кафки, перевоплотившимся нежданно-негаданно в жука. Грегор — ребенок, чье существование в этом мире не было скрашено приятием и любовью «объектами самости»; его родители и сестра говорят о нем безразлично и безлично, в третьем лице — «он»; в результате Грегор и превращается в «него» — в не-человека, в нечто (помните голливудский фильм «The Thing»?), в чудовище, огромное безобразное, опасное (даже в собственных глазах) насекомое. Причем причин этой метаморфозы Кафка не называет, ему и в голову не приходит (так же как и Грегору) искать объяснения. Столь же необъяснимо все, что происходит с героями «Процесса» или «Замка» — так уж устроен мир, ничего не поделаешь.

Вероятно, такое чувство в какой-то степени знакомо всем, живущим в бюрократическом государстве и вынужденным с этим бюрократическим государством, с «бюрократической машиной», общаться. Австро-Венгерская империя, на территории которой жил и творил Кафка, была в этом плане, наверное, ничуть не лучше и не хуже прочих. Может создаться впечатление, что Кафка просто передавал свой личный опыт общения с государством. Но впечатление это ложное. Его современник и соотечественник Густав Майринк творил, например, совсем в ином ключе: он был фантаст и романтик и писал готические романы.