Читаем Ракеты (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

~76000 знаков с пробелами. Мир незаметно, внезапно и странно меняется, и мне хочется посмотреть, как эти изменения проходят через внутренний мир человека, отзываются в смыслах, желаниях и сомнениях, которые движут им независимо от того, что этот человек знает и думает о "глобальных трендах" и тому подобном. Пытаюсь провести некий мысленный эксперимент, не подгоняя его под какие-либо готовые представления. Разумеется, честность этого эксперимента ограничена моей "внутренней честностью", тем, насколько я способен не обманывать сам себя.

Мне не хватает какого-то нового "Детства Люверс" о наших днях, с его зрением и впечатлительностью ребенка. ("Никакой статьи о Блоке не надо, а надо написать новое Поклонение волхвов, как у голландцев, с волками и снегом")... Я заведомо не могу восполнить этот пробел и выдать "световой отпечаток" сравнимой силы (это не стандартная фигура скромности, мне это, увы, совершенно очевидно на разных уровнях - от строения самой ткани текста ("они чернелись, как слово 'затворница' в песне") до динамики образных рядов и общей композиции). Но что же мне остается, если мне хочется, чтобы такой отпечаток существоал, чтобы в нем можно было черпать надежды и смыслы? Буду действовать по принципу "сделай сам".

hugan

hugan

Ракеты

I

1.

-- работал в нескольких коммерческих фирмах, потом в госучреждении, но нигде не чувствовал ни интереса к работе, ни удовольствия от нее. В какой-то момент он устроился в НИИ того, чем и давно интересовался. И там он нашел свою, приблизительно и условно говоря, любовь. Она сидела на пыльном подоконнике, высокая, в каких-то шлепках, с тетрадным листком.

Был август. Здание стояло на окраине, оно одиноко возвышалось над полупарком-полупустырем с дорожками, выложенными старой крупной плиткой. Коридоры его были пустынны, а в широких окнах была наклеена блестящая пленка, в какую заворачивают цветы. Снаружи она блестела по всему корпусу между ржавыми кондиционерами, как если бы советское фантастическое кино бросили под открытым небом; а изнутри была синевато-серой и полупрозрачной, и окрашивала солнечный свет и весь мир за окном в странный и тонкий полутемный синеватый цвет.

Этот окрашенный мир был совершенно другим, вроде тех, что иногда бывают в снах. Солнце было большой сиреневой близкой звездой. Земля внизу была странна и подробна, полосу пыли пересекали длинные тени тополей. Старая "девятка", на которой он иногда приезжал на работу, имела при взгляде сверху иные пропорции. Стекла были огромны, очертания были лаконичны и ясны, было видно, как она компактна и полностью готова к движению в любой момент, по грунту, по траве, низко над землей, как какой-то аппарат из будущего, и ее длинная тень пересекала траву и августовскую теплую пыль. Тонкая сиреневая темнота, как солнечное затмение, касалась прежде всего неба, земли меньше, но падающий на землю чуть странный свет останавливал время и события, давал время увидеть мир, свободу в нем, принадлежность к нему.

Их любовь была необязательной, как почти все на этой работе, и она была неотделима от пыли паркета коридоров, дрожащего света в лифте, необременительности служебных обязанностей. Иногда они засиживались дотемна, якобы за работой, и действительно за работой (в их неопределенном заведении и при их относительном интересе к предмету это трудно было определить). Бывало, они в сумерках пили чай в комнатке, называемой библиотекой, и видели, как внизу, в кварталах частного сектора, зажигаются на улицах фонари. В другие дни они брели по парку и у автобусной остановки, где начинался более явно выраженный город, расходились.

2.

Заканчивался октябрь, наступила полоса красных холодных зорь и таких же красных облетающих в парках листьев. Темнело с каждым днем раньше. Он приходил в свою пустую квартиру в самые сумерки, в странное сочетание темноты и прозрачного света холодной ясной зари. Это сочетание томило его. В пустоте комнат была бессмысленность, в черноте и огне заката был какой-то неудобоваримый и до страшного непосредственный смысл, давний и всеохватывающий, как когда в детстве в такую же зарю он просыпался после дневного сна и какое-то короткое время -- не то, чтобы видел что-то, но -- стоял рядом с чем-то смутным, важным, таким, что в обычной жизни забывается; как когда в детстве мама забирала его из садика и вела домой через дворы с голыми черными ветками, за которыми горела эта заря, за которыми в другом месте таким же желтым прозрачным светом горели окна интерната на втором этаже садика, где детей не забирают домой на ночь, где, наверно, в большой комнате ровный-ровный свет лампочки, бесконечного ожидания, отупения, забвения, с белым потолком, с правом на надежду, c видом на огни.

Пригласить Олесю к себе домой он не мог. Это было бы выход на новый виток, и он не знал, что и зачем на этом витке делать.

На работе за облетающими деревьями шире открывались южные степи. Закат оттуда выглядел по-другому. В дымной дали горели какие-то костры, чернели домики с желтыми окошками, земля с космами старой травы сохла пятнами, и панорама далеких огоньков чуть волновала воображение. Сумерки, хотя и осенние, напоминали, обещали что-то, как в детстве при ожидании поезда что-то обещают железнодорожные огни.

3.

-- Ты понимаешь ли, какое дело, вот какое дело, вот мы идем, вот мы тут идем, и мы разумные люди, мы же можем не смущаться наших, там, желаний, намерений, мы от них отстранены. И это прикольно в своем роде, я прям горжусь и любуюсь собой, стендин толл. А отстранены мы потому, что желания и влечения сами по себе не так уж интересны. Интересно было бы то, во что они встроены. Что-то более общее, частью чего они могут являться. А с этим определиться куда труднее.

Так говорила высокая, умная Олеся, и это он любил в ней: и то, как она неувлеченно любовалась собой, и то, как замечательно несущественно было для нее это любование. И, наверно, то, что она ясно видела центральную проблему: нельзя было себе представить и нельзя было понять, во что все это может быть встроено, что и ради чего им делать друг с другом, или друг без друга, или каждому самому по себе.

Они ехали в его машине в какое-то неопределенное направление за город, в сторону побережья. Была поздняя осень. Над камышами горела яркая желтая заря. -- Если бы мы придумывали эту историю, что бы нам было нужно? -- говорил он. -- Застревает машина в болоте. Мы идем пешком. За болотом лес. Черные елки, желтая заря, есть такие детские книжки, старые. И кажется, там, за рядом деревьев -- другой мир, что-то странное, забытое, хочется туда, как будто бы на родину, и нельзя понять, что там.

Светлая колея из укатанной ракушки сворачивала в сторону моря. Ехать по ней, плавной, неровной, было прекрасно, но дальше песок становился рыхлым. Они выехали на побережье. Вода не была уже летней. Дальше дороги не было.

4.

-- Ты говоришь: отстранены. А хорошо ли быть отстраненным? И от чего мы вынуждены отстраняться? Может быть, без этой отстраненности было бы проще и лучше.

-- Но ты же сам не готов от нее отказаться. И я не готова. Вон, "психологи советуют": найди свою Идентичность, определись, действуй, отвага, слабоумие, крепкое личное щастье -- все к лучшему на локальном участке жизни.

-- Нет, ну можно же все понимать, рефлексировать свои действия, это ведь не то же самое, что ты называешь "отстраняться". Рефлексировать и действовать.

-- Да, но как действовать? Как именно?

-- Черт! Черт, ну как все нормальные люди.

-- Ну а разве мы как-то по-другому? Мы лишь остерегаемся идти туда, откуда не знаем выхода. Или нормального пути дальше. -- Она помолчала. -- ну какой смысл, какой интерес об этом забывать, ограничиваться локальным участком, какой смысл вообще забывать о чем-то? Считается, что секс это общение. Ну а куда ведет общение? Да, мы проникнем тайн друг друга... А почему они тайны? Ну да, да. Давай проникнем. Давай проникнем? А понимаешь, куда? В нашу самую раннюю молодость, и раньше, много раньше. А понимаешь, зачем?

5.

Начиналась зима, но снега все не было. Теперь они жили преимущественно вместе в его комнатах. В этом не было чуда. Познание друг друга касается множества неважных и служебных моментов, проблем, досадных уязвимостей. Им хватало ума не ожидать от этого познания чудес. На первых порах довольно было отдельных радостей: ему -- ее голых по плечи рук в проеме входной двери, на пересечении пасмурной синевы и душного света лампочки, домашней одежды, в которой она выходила во двор и входила, омытая серым ветром, в тепло. Того, как чужой, молодой жизнью наполнился дом, как чужая, молодая, сильная жизнь прикасается изнутри к его стенам. Чуждость давала чувство новизны, радовала, волновала.

Снега же не было. Они иногда читали вслух книги. Текст, сухой текст, читаемый сухим голосом, давал комнате новую перспективу, давал общую сказку, они любили это. "Снегом уже вторую неделю полны тучи через край, мраком чреват воздух. Когда же он, чародей, обведший все колдовскими кругами..." -- читал он, и, странно, книга о детстве, о снеге, о восприятии ребенка звучала как утешение, как будто бы она была о том, чего нет у них и по чему они тоскуют.

-- Будем детьми, -- говорили они, -- благо, мы можем это себе позволить. Разделим это новое детство друг с другом, поскольку ведь больше никому мы не нужны в этом... -- тут свет проектора попал ей в глаза, она остановилась, откашлялась и выговорила: -- в этом... в этом ка-че-стве.

Но детство у них было разное, не все бывало им взаимно понятно. Например, она никогда не видела пустоту его комнат, у нее не бывало ощущения, что за комнатой -- еще пустые комнаты, огромный холодный пустой дом, с какими-то переходами, котельными, полуподвалами, целое пустое учреждение, и неуютно жить в маленьком обжитом его участке. Слова "будем детьми" странно гибельно звучали вблизи чуждых, гулких пустот.

6.

Он представил себе, или, наверно, ему снилось: они открыли загороженную шкафом дверь и пошли на пустовавшую "хозяйскую половину", но это уже не хозяйская половина, а что-то гораздо большее. Какой-то ангар, в нем рельсы, какая-то холодная копоть, печь. И почему-то они ищут жилье, ищут себе новый угол, который бы им обжить. В верхних этажах контора. Деревянные полы. Галерея кабинетов, комнаток, и угловая, хорошая, светлая с двумя окнами на разные стороны, а за ними сирень. И в ней огромная кровать, и тепло, и как-то по-старинному, по-городскому сентиментально, как в конце сентиментальной книжки, несколько безнадежно сентиментально, и светлый, городской, сиреневый вечер а окнами. Но коридор, который ведет в это крыло, очень узкий. На пути обратно он еще уже, надо пролезать под какими-то перекрытиями, это становится даже страшно, и он понимает: каждый раз так ходить домой будет невозможно.

Она же читает вслух: "Мортира стала поперек комнаты, вся комната стала мортирная".

В конце ноября они собрались устроить небольшой поход через лес по пути в дачный поселок, в гости к знакомым. В поселок вела дорога, но они решили идти по лесу, разведать путь через болотистую низину, овраги и холмы на противоположной ее стороне. Может быть, они решили добраться до того леса, за черной кромкой которого, они оба помнили, так странно горела желтая осенняя заря. До темноты они намеревались пересечь заболоченный ручей и подняться на возвышенность на его противоположном, крутом берегу. Оттуда до дачного поселка оставалось лишь несколько километров.

II

1.

Есть несколько слоев. Есть уровень верхний, абстрактный, сюжетный, его надо охватить, чтоб получилась целостность, как в романах. На этом уровне, как молнии, или как потоки воды на сухом асфальте, прочерчиваются нити. Хозяйка выполоскала белье и вылила ведро на горячий летний асфальт. Вода, смочила пыль, пробудила запах и жизнь, стала прокладывать себе путь вниз. Впереди большой двор, можно наблюдать, как выявляется, рисуется сеть оптимальных, кратчайших путей. На переднем крае вода скопилась лужицей, как головастик, поверхность натянулась, пробует периферию, смачивает жаркую пыль, прокладывает канал. В лужице, в некоем ее фокусе, ближе к переднему краю, как ядро в сперматозоиде, плавает скопление соринок, семян, позднего тополиного пуха. Оно -- не причина продвижения, но верный его признак, оно всегда там, где будет сделан следующий шаг. Сзади прибывает понемногу новая вода, натяжение не ослабевает, головная лужица движется вперед. Так же прокладывает себе путь через воздух молния или электрическая искра.

Подросток в тени черешни лениво смотрит на асфальт, лениво сочувствует воде, лениво думает: куда она достигнет, пока питающий ее ослабевающий поток не иссяк. Есть верхний, абстрактный уровень. На этом верхнем уровне проба за пробой прочерчиваются и складываются судьбы.