Читаем Радуга онлайн бесплатно

Никто по сей день достоверно не знает, какая судьба постигла Миколаса Валюнаса после того, как они, вместе с конокрадом цыганом, убили полицейского, конвоировавшего их в паневежскую тюрьму, и сбежали. Говорят, что добрую неделю спустя оба убийцы добрались до Кукучяй, но испугались облавы, устроенной местной полицией и шаулисами, и подались к польской границе. Подались — и будто в воду канули. То ли в трясину провалились, то ли польские солдаты их арестовали — одному богу это известно...

Сыну Миколаса Валюнаса Андрюсу уготована была доля сироты. Сбылись-таки слова цыганки, сказанные его матери Веруте в день суда... Рос Андрюс, не ведая, что его ждет, а за смуглость все обзывали его цыганенком, тем паче, что цыганка, покормив тогда Андрюса молоком своей груди, наворожить ему не успела, всей правды не сказала и утопилась в реке Вижуоне.

Когда малец смог дотянуться до дверной ручки, Веруте Валюнене хлебнула горя. Ткала день-деньской да еще прислуживала фельдшеру Аукштуолису, который снимал у нее половину избы, и не поспевала за своим пострелом. А поспевать ведь надо было: во дворе колодец, за одними воротами — большак, за другими — жужжащий улей. Много ли надо для беды? Летом, бывало, Веруте целыми днями носится по городку да сына кличет.

— Где же ты пропадал, горе мое? — спрашивала она ребенка, когда тот являлся домой, но Андрюс, проголодавшись, уминал хлебушек и молчал. И ведь не обругаешь мальца, не выпорешь. Не зная, за что и хвататься, Веруте утыкалась лицом в одежду мужа Миколаса, которая все еще висела в шкафу, и заливалась плачем. Мамины сдерживаемые рыдания смахивали на голос кукушки, и Андрюс тут же передразнивал ее. Однажды в саду соседа Крауялиса он слышал настоящую кукушку. Перед дождем, когда на небе сияла радуга. Может, потому Андрюс никак не мог забыть ее заливистое кукование.

— Хватит, Андрюс. Довольно.

Но ребенок не унимался.

— Андрюс. Ради бога. Кукушки-то нету. Нету больше.

— А где кукушка?

— Далеко за лесом. В сказочных краях.

— Расскажи сказку.

Веруте нажимала на подножку кросен, хлопала бёрдом и начинала рассказывать о королевне, которую злой волшебник Синяя борода обратил в кукушку...

Слушал Андрюс печальный, напевный мамин голос, глядел на узорчатую ткань и видел воочию далекие волшебные сказочные края.

Наверно, от этих сказок лето у него полнилось тайнами. Тут и соня ежик, и жуки величиной с мамин сундук, и гусеница, изогнувшаяся радугой среди садовой травы, и стрекозы, и бабочки. Великое множество чудес искрилось перед глазами, пока в один прекрасный день за забором Краяулисов не увидел он большеглазую девочку в алом платьице и потому похожую на махровый цветок мака. Сразу потускнели все жуки и стрекозы сада. Девочка напевала — куковала что-то, и Андрюс решил, что это кукушка из сказки снова обратилась в королевну. Беда только, что мать строго-настрого запретила ему перелезать через этот забор. К тому же королевну все время охранял какой-то дохлый человечек. Ретивее девятиглавого змея из сказки. Этой королевне не так просто было угодить. Чем больше старался человечек, тем больше она блажила, отказывалась от еды, питья и ласки. Случалось даже, что королевна, рассердившись на человечка, падала на спину, истошно визжала и сучила ножками. Тогда дохлый человечек подбегал к крыльцу и кричал таинственное заклятие: «Тякле!» Из двери выбегала очень красивая женщина, хватала королевну в охапку и уносила в дом.

В пятое лето жизни Андрюс решил освободить королевну из этого плена и поселить у себя под крыльцом амбара, где мама держала кур. Однажды, когда человечек, недокричавшись Тякле, сам убежал в дом, Андрюс юркнул в брешь в заборе и потащил королевну на свою сторону, Однако та отнюдь не обрадовалась, а распустила глотку. С крыльца сбежал огромный мужчина в фуражке с красным околышем. Ои выругал перепуганную королевну, а его, освободителя, зажал между колен и снял упругий ремень... Ну и всыпал же этот фуражечник Андрюсу! Так всыпал, чтоб тот на всю жизнь запомнил, что нельзя касаться грязными пальцами к королевне Крауялисов.

Пока его лупцевали, Андрюс молчал, но потом целую неделю бредил по ночам. Мать увидела синие полосы на спине сына и тщетно пыталась дознаться, кто же его так выпорол... Поправившись, Андрюс стал убегать из дому. Его манила голубизна лесных далей и тайная надежда, что там, «за девятью борами», бьет волшебный ключ, напившись из которого, он вдруг станет большим и могучим, как третий брат из сказки. Даже школа ему не помогла. Весь первый класс учительница Кернюте по просьбе матери уводила на переменах Андрюса к себе разглядывать картинки или просила девочек присмотреть за ним. Во втором классе Андрюс ночью, не просыпаясь, стал бегать, кричать, часто падал с кровати. Мать не раз показывала его фельдшеру Аукштуолису, но тот не нашел болезни. Решив, что ребенок захворал от молока той несчастной цыганки, взбудоражившего его кровь, Веруте Валюнене хотела было отвести сына к знахарю. Но к весне богомолки Розочки разнесли весть, что в Кукучяй вот-вот приедет святой босоногий отец Еронимас, одно благословение которого исцеляет все недуги.

Было много ветра. Солнце совало из прорех в тучах длинные пальцы, безжалостно рыхля снег. Стая богомолок пришлепала по слякоти на железнодорожную станцию, чтобы встречать святого монаха. Примчался сюда и Андрюс вместе с другими мальчишками Кукучяй. Всем хотелось увидеть, как монах будет месить босыми ногами раскисший снег. Ведь от станции до городка добрый километр. Такое чудо умел сотворить только лесоруб Андрей Мейронас. Когда по весне не на что бывало выпить, он в корчме бился об заклад с мужиками на поллитра, что сходит босиком на станцию. Туда и обратно. И шел. Медленно, нога за ногу. Дети вскачь неслись перед ним, горланя песенку, которую сложил крестник Горбунка Зигмас Кратулис:

Неужто и монахи так обнищали, как лесорубы, что должны босиком топать по белу свету?

По правде сказать, детей тут же разочаровала коричневая личность, которую вычихнул вместе с огромным клубом пара поезд. Не то мужик, не то баба. На голове — капюшон. Только кончик носа торчит. Длинного-предлинного носа. А главное — обут! В замечательные сандалии. Дай боже каждому такие... Кобылы настоятеля при виде гостя захрапели и едва не понесли со страху.

Скромничая и боясь повредить своей духовной миссии, монах капуцин отказался садиться в сани. Окруженный богомолками, он пустился к городку пешком. Дети бежали впереди, а батрак настоятеля Адольфас, не смея обгонять святого гостя, шествовал рядом с нарядными санями, крепко натянув вожжи.

На первом же пригорке капуцин остановился и, бормоча что-то, поднял руку. С головы соскользнул капюшон, и ветер вдруг взметнул огромную бороду. Черную-пречерную, как соболья шкура. Господи, какая это была бородища! Раз увидев, жив будешь, не забудешь. Андрюсу показалось, что только из-за этой бородищи, из-за ее сказочного величия, богомолки дружно рухнули на колени и отчаянно закрестились...

На следующее утро Валюнене одела сына и потащила в костел. Народу — не протолкнуться. Ксендзов — что ворон. Полные исповедальни. Полные алтари. Женщины бормочут молитвы, мужчины сдерживают кашель, и взгляды всех устремлены на дверь ризницы... Когда же появится святой? Андрюс, вытянув шею, тоже смотрит вверх, но ничего не видит. Он как на дне колодца.

Наконец-то! По костелу прокатывается шорох и шелест. Людская стена начинает расступаться, и Андрюс видит, как по проходу мчится рысцой монах. Втянув голову в плечи, спрятав руки в широких рукавах рясы, он взбегает по ступенькам амвона и на минуту исчезает. Костел затих. Андрюсу кажется, что все ждут чуда. Все. Не только он. Даже часы, которые, лязгнув ржавым нутром, принялись отбивать время.

— Иисусе! — внезапно взвизгнула женщина, и весь костел замер.

Над амвоном медленно поднимался человеческий череп. Соскользнувший рукав рясы обнажил заросшую черной шерстью руку капуцина. Казалось, что над амвоном встает из могилы покойник. С длинной землистой шеей.

На скамье графов раздался грохот.

— Барышня из Пашвяндре!

— Мартина.

— Господи, в обморок грохнулась...

— Андрюс, закрой глаза, — прошептала Веруте Валюнене и попыталась прикрыть глаза сына ладонью. Но Андрюс оттолкнул руку матери. Он хотел увидеть чернобородого, который наконец появился во весь рост и, все еще держа в руке череп, возопил:

— О, презренные черви земные, вот ваша последняя ухмылка! Еще минута, другая, и не потребны вам будут солнце, цветущие сады, звездные ночи!..

— У-гу-гу! — навзрыд запричитали хористки органиста Кряуняле.

Андрюс больше не слышал, что говорил монах. Ему становилось все страшнее, а чернобородый капуцин повышал свой мощный голос, перекрикивая всхлипывания и гул толпы. Дрожь трясла Андрюса так, что мать закутала его в платок, но он не сводил глаз с монаха, который вопил до тех пор, пока весь костел не рухнул на колени. Тогда только монах повернулся к главному алтарю и, протянув к нему руки, принялся молиться...

Луч солнца, скользнув сквозь цветные витражи окна, упал на амвон, и борода капуцина стала похожа на павлиний хвост. Она горела, переливаясь то голубым, то лиловым, и рассыпала ослепительные искры. Чем дальше, тем назойливее лезла в голову Андрюса мысль, что на амвон прокрался не святой, а самый могущественный колдун из маминых сказок. Синяя борода. Если это не так, то почему весь костел — старики и дети, бабы и мужики — стоят на коленях и после каждого вопля Синей бороды бьют себя в грудь и умоляют:

— Смилуйся над нами!

И Андрюс умолял, вопил вместе со всеми. Из последних сил старался, потому что его тело уже превратилось в ледяную сосульку. Безмолвствовал только череп. Он преспокойно глядел с амвона на макушки коленопреклоненных и ухмылялся...

Наутро слух о чудотворце с тянул в Кукучяй несметные полчища паломников. Съехался народ даже из окрестных приходов — из Сугинчяй, Салдутишкиса, Таурагнай. Одних влекло сюда любопытство, других — вера, третьих — беды. Говорят, что безбожников из Буйтунай и Прусокишкяй их бабы, сговорившись, силой пригнали, будто лисицы стаю гусаков. Как бы там ни было, но кукучяйский костел оказался тесен, чтобы уместить всех — молодых-зеленых да старых-трухлявых. Пришлось открыть настежь главную дверь костела, как на престольном празднике святого Иоанна. Хорошо, что воздух волшебным образом потеплел, и люди, одетые в тулупы да сермяги, потели в три ручья.

Ксендзы попробовали было собирать жертвоприношения, но в костеле была такая давка, что волей-неволей им пришлось вернуться в ризницу и держать совет, как быть дальше, потому что рукава стихарей отрывают, а центы куда-то пропадают. Ни спину разогнуть, ни вдохнуть. Решено было жертвоприношения собирать на дворе, после проповеди монаха, когда люди повалят из костела с размягченными душами и мозгами. Может, поэтому на сей раз Синяя борода, пробравшись к амвону лишь с помощью церковного старосты Чижюса, был особенно суров и беспощаден ко всем, что «пекутся о своем брюхе и забыли отдать дань церкви, молитву господу богу и желают ломаным центом непосильное бремя своих грехов искупить».

— Нет, нет, нет! — кричал, позеленев даже, монах. — Бога вы не надуете!

Под конец проповеди монах так разошелся да так размахался, что низвергнул череп с амвона. Хорошо еще, что богобоязненные двойняшки Розочки поймали его на лету и вернули монаху, когда тот после проповеди застрял в толчее и вместо того, чтобы пробраться к алтарю, угодил в главную дверь.

Ну и бросились же наперегонки босяки поглядеть, как выглядит вблизи этот синебородый монах. Но Синяя борода втянул голову в капюшон и живо затрусил по двору. Чуть было не юркнул в дом настоятеля, но у малой калитки путь ему преградил сапожник Горбунок. А рядом с Горбунком оба его крестника — Зигмас и Напалис.

— Погоди, остановись! Не горит же, — сказал Горбунок монаху.

— Кто будешь?

— Кто буду — в руке держишь, кто есть — сам видишь.

— Чего хочешь?

Блеснули глаза Горбунка, и он торжественно начал:

Монах выпучил глаза, но не успел рта разинуть, как Горбунок спросил опять:

Горбунок присел и, дыхнув истой адовой смолой, стал ждать ответа.

— Отвяжись, бес горбатый! — прошипел монах.

вскричал Зигмас.

— Прочь! — шипел монах, то и дело оглядываясь.

взвизгнул Горбунок, когда монах, наконец-то прорвавшись, улепетывал к дому настоятеля так, что даже святое вервие, которым он был опоясан, свистнуло по воздуху.

— Куси! Куси! — кричал вслед ему Напалис, и вороны, взмывшие над оградой костела, тучей затмили небо.

Вот тогда двойняшки Розочки вместе со стаей богомолок и бросились наземь, решив с перепугу, что началось светопреставление. Однако вороны между тем бросились врассыпную, и богомольцы, подняв головы, удивились, что солнце так близко, а черных ворон как не бывало... По голубому небу летели клином журавли и курлыкали людям:

— Живы, живы?

— Живы, живы, пока живы! А когда умрем да в небо взлетим, разве лучше будет? — закричал Горбунок, запрокинув голову.