Читаем Радость моего общества онлайн бесплатно

Моим маме и папе

Всё началось из-за канцелярской ошибки.

Если б не эта ошибка, у меня был бы совсем другой образ мыслей; мне бы просто хватало времени думать. Я был бы слишком увлечен новыми друзьями, которых планировал завести в "Менсе", международном обществе гениев. Я прошел их тест на "коэффициент интеллекта", но мои результаты вернулись без одной цифры. Где 1, которая должна стоять перед 90? Я не дотянул до категории гениев на целых пятьдесят баллов — еще чуть-чуть, и я бы не годился даже затачивать для них карандаши. Таким образом, в членстве мне отказали, и я очутился перед безнадежным валом бюрократических препон, мешающих исправить ошибку.

Эта канцелярская ошибка на некоторое время изменила мои планы и оставила несколько праздных часов, на которые я не рассчитывал. Моё уличное окно поглотило их немало. Славный вид: можно глядеть на Тихий океан, если только высунуться подальше, почти до самых пяток. На той стороне улицы ряд экзотично наименованных многоквартирных домов представлял мне бесконечный парад человеческих виньеток. Мой дом, "Хризантема", населен в основном молодыми людьми, по которым не скажешь, что они безработные, — а вот. Люди за тридцать, похоже, предпочитают "Венец Розы". Пары, у которых дети стали взрослыми, тяготеют к "Тюдор-парку", престарелые прихожане — к "Океанскому Прибою". Иными словами, можно прожить всю жизнь, так и не переехав в другой квартал.

На днях я видел Элизабет. Какое удовольствие! Она меня, впрочем, не заметила; она со мной не знакома. Но были времена, когда и Лиз Тейлор с Ричардом Бартоном не знали друг друга, — это же не значит, что они, в некотором метафизическом пространстве, уже не были любовниками. Элизабет вколачивала табличку "СДАЕТСЯ ЖИЛЬЕ" в клумбу возле "Венца Розы". Номер ее телефона был напечатан сразу под ее именем, Элизабет Уорнер. Я его списал и отправился на бензоколонку позвонить, но механический голос велел мне нажать такое количество кнопок, что я просто сдался. Не то чтобы я с этим не мог справиться, просто это ненужная мне сложность. Раз я помахал Элизабет из окна, но то ли из-за блика, то ли из-за чего другого она не ответила. На следующий день в тот же час я вышел и поглядел на свою квартиру — и точно, ничегошеньки не увидел, даже несмотря на то что нарядил торшер в одну из своих рубашек и поставил к окну.

Мне удалось перейти улицу, потому что всего в нескольких ярдах от моей квартиры — два пологих автомобильных выезда, друг против друга. Я нахожу трудным — хорошо, ладно, невозможным — пересекать улицы на перекрестках. Симметричные устья двух пологих выездов, глядящие друг в друга, имеют для меня большой смысл. Я вижу, как другие люди, переходя улицу, преодолевают бордюр, и не понимаю, как они могут. Ведь в бордюрах есть что-то недозволяющее, разве нет?  Алогичное возвышение, громоздящееся между улицей и тротуаром? Пешеходные переходы — очень толковая вещь, но между двумя зловещими поребриками они — все равно, что на дне Марианской впадины. Кто это выдумал? Полоумный утенок Даффи Дак?

Вот теперь вы думаете, что или я очень умный, или меня подозревают в убийстве. Почему бы не то и другое сразу? Я вас подкалываю. Меня действительно подозревают в убийстве, но очень невсерьез, и я определенно невиновен. Всё выяснилось тут же, но я по-прежнему подозреваем. Голова кругом? Давайте объясню. Восемь месяцев назад соседа снизу, Баба-сантехника, зарезали насмерть. Полиция приехала меня опрашивать — рутинная процедура, — а полицейский Кен увидел у меня на вешалке заляпанную кровью парку. Впоследствии в лаборатории волокна от моей парки обнаружили на трупе. Сможете вычислить мое алиби? Минута на размышление.

Вот как было: однажды ночью из квартиры Боба-сантехника в истерике вылетела голая женщина. Я схватил свою парку и набросил на нее. Пришел Боб и ее увел, но был такой вежливый, что мне стало подозрительно. Жалко, что полностью подозрительно мне стало только неделю спустя, как раз когда голая женщина проткнула ему печень кухонным ножом. Однажды днем голая женщина, теперь одетая, вернула мне парку, не ведая того, что кровью и прочими изобличающими уликами заляпана вся изнанка. И я ничего не видел, покуда смекалистый полицейский не углядел кровавое пятно на парке, висевшей на крючке у входа в кухню. Полиция проверила мои слова, и они подтвердились. Истеричку, Аманду, арестовали. Конец истории.

Почти. Я по-прежнему подозреваемый. Хотя и не в обычном смысле. Мгновения моего бесславья сейчас инсценируются, потому что продюсерам "Крим-шоу" — документальной телепрограммы, в которой реконструируют реальные убийства, — понравился поворот сюжета с моей окровавленной паркой, и меня подкидывают как ложный след.  Мне просто сказали: "Играй самого себя". Когда я спросил: "Как это делается?" — они ответили, что просто оттягивайся, но я не уверен, что понял, о чем речь.

Я надеюсь, статус подозреваемого в убийстве продлит мою первую встречу с Элизабет. Придаст немного пикантности. Само собой, я единым духом сообщу ей, что всё давно разъяснилось, но прежде всё-таки выжду лишнюю секунду, чтобы уж наверняка ее заинтриговать.

Более существенный вопрос, отсылающий меня к философскому словарю, будь он у меня: как играть самого себя? Где у меня руки, когда я — это я? В карманах? Я, откровенно говоря, не помню. Мне хватает забот и просто быть самим собой, на вечеринках, знаете, и так далее. Начинаю говорить с кем-нибудь и вдруг понимаю, что это уже не я, а кто-то другой во мне поселился.

Чем неактивнее тело, тем активнее ум. Я сиднем сидел дни напролет, и мой ум совершил любопытный экскурс в смежную проблему: допустим, мой список покупок состоит из двух пунктов — соевого соуса и тальковой присыпки. Соевый соус и тальковая присыпка — что может быть различнее? Соя — терпкая и соленая. Тальк — гладкий и шелковистый. Тем не менее, соевый соус и тальковая присыпка продаются в одном и том же магазине — в бакалейном. Автомобили и самолеты, с другой стороны, сходны. И тем не менее, если вы придете на автоплощадку и скажете: "Всё это очень славно, но не найдется ли у вас самолета?" — на вас посмотрят, как на сумасшедшего.

Я вот что хочу сказать. Вопрос, к которому я подбираюсь: что это значит — играть самого себя? — имеет отношение к теме соевого соуса. Соя и тальк взаимоисключащи. Соя — это не тальк, и наоборот. Я — не кто-то другой, и кто-то другой — не я. И тем не менее, мы оба есть в одном магазине. Магазине Экзистенции. Вот каков мой образ мыслей, что живо иллюстрирует, как много потеряла "Менса".

Избыток размышления, ко всему прочему, создает иллюзию случайных взаимосвязей между не относящимися друг к другу явлениями. Например: утро, тостер выбрасывает поджаренный хлеб, как раз когда мимо проезжает машина с аризонскими номерами. Взаимосвязь? Совпадение? Должен ли быть включен тостер, чтобы появилась машина с аризонскими номерами? Проблема, конечно, заключается в том, что я склонен действовать так, будто эти взаимосвязи реальны, и если проезжает машина, скажем, с номерами Небраски, я немедленно скашиваю глаза на холодильник — не открылась ли его дверца.

Я подолгу не выхожу их дома, ибо в данный момент я при деньгах (шестьсот долларов в банке, и квартплата внесена за месяц вперед), так что искать работу реальной необходимости нет. Да и вообще, искать работу трудноватисто, учитывая негодную планировку улиц с их запретительными бордюрами и редкими пологими выездами. Чтобы добраться до "Верного средства", аптеки с внушительным ассортиментом, в арсенале которой всё — от конфет до палаток, — мне приходится следовать извилистым лабиринтом, который я обнаружил как-то летом, после нескольких недель проб и ошибок. К "Верному средству" мы еще вернемся. (О боже, Зэнди — такая миленькая! А какой она фармацевт!)

Моя бабушка (ангел и спаситель) периодически посылает мне из своей усадьбы конвертики с наличностью или её эквивалентами, что делает мою жизнь возможной. А усадьба у неё хоть куда. Представьте себе "Тару", которую расплющили, вытянули и окунули в жидкую глину. Я бы очень хотел повидать бабушку, но для поездки в Хельмут, штат Техас, потребовалось бы воспользоваться общественным транспортом, а это в списке моих ни-ни. С толпой из четырех человек и выше я не справляюсь, если только мне не удается создать матрицу, которая свяжет индивидов одного с другим за счет сходных узоров на рубашках. А самолеты, поезда, автобусы и автомобили... я вас умоляю. Я перебрался в Калифорнию двенадцать лет назад, когда возможности путешествовать для меня еще имелись, но они быстро иссякли благодаря серии личных открытий по поводу замкнутых пространств, обрезиненных колёс и логики укладки чемоданов, и не осталось ни единого занюханного шанса вернуться домой.

Вы можете подумать, что раз я сижу дома, мне одиноко, но не тут-то было. Естественный хаос многоквартирного дома означает, что, повинуясь принципу энтропии, каждый неизбежно постучит в дверь каждого. Вот так я и стал парнем с травяным коктейлем. После убийства по нашим подъездам, как фурии, понеслись слухи, и довольно скоро каждый обсуждал это с каждым. Филипа — неглупая, разбитная актриса, которая живет этажом выше, — разговорилась со мной, когда я был в дверях — наполовину внутри своей квартиры, наполовину снаружи (она и сама какую-то долю секунды находилась под подозрением — будущий покойник как-то оскорбил ее тремя секундами непрошеных объятий, в ходе которых его рука скользнула ниже, чем позволительно, и Филипа оповестила всех, насколько это ее расстроило). Филипа рассказала, что страшно волнуется перед пробами на телевидение. Я сказал, давай я тебе сделаю коктейль из пырея. Мне хотелось ее успокоить, чтобы она показала себя с наилучшей стороны. Она зашла ко мне в квартиру, и я смешал в высоком стакане настои нескольких трав. Вдогонку мне пришла в голову так называемая толковая мысль — разломить пополам таблетку "индерала", который я ношу в своей карманной аптечке, и смешать его с питьем. "Индерал" — сердечное средство, предназначенное для борьбы с безобидными аритмиями, которым я иногда подвержен, но есть у него и побочный эффект: он снижает страх перед публикой. Ну и позже Филипа сообщила, что это была лучшая проба в ее жизни — ее дважды попросили прочесть "на бис". Может, питье с "индералом" тут ни при чем, а может — при чем. Главное — она хотела верить в пырейный коктейль и стала приходить за ним регулярно. Заглядывала, пропускала стаканчик, некоторое время сидела и разговаривала о своих актрисьих заботах, а потом отправлялась на очередное прослушивание под легкой дозой средства, блокирующего ее бета-ритмы.

Если Луна съезжает со своей орбиты на один дюйм ежегодно, то постепенно, где-то в непредставимо отдаленном будущем она выйдет из-под контроля и врежется, скажем, в Индию. Так что, рассуждая сравнительно, половинка "индерала" раз или два в неделю в пырейном коктейле для Филипы реально проблемой не является, но мне для того, чтобы оставаться на одной орбите с Филипой, нужно наращивать количество прописываемого лекарства. Это пара пустяков, поскольку мне достаточно немного преувеличить свои симптомы у доктора в Бесплатной клинике, и таблетки потекут рекой. Настоящая дилемма встала передо мной, когда Филипа в один прекрасный день пожаловалась, что плохо спит. Нет ли у меня коктейля, который помогает? — спросила она. И я не мог "просто сказать ей "нет"", потому что привязался к ней. Не так, как к Элизабет, Королеве Недвижимости, которая стала для меня объектом желания, но как к милой девушке сверху, за приключениями которой я следил, как за перипетиями мыльной оперы.

Филипа не понимала, что пребывает на том зачарованном отрезке жизни, когда каждое утро её будит надежда, и даже ноги в тапочки она сует с надеждой. Она жила с основательным, но, на мой взгляд, кретиноватым парнем, который, без сомнения, скоро исчезнет, уступив место фрукту позаковыристей. Я сходил на кухню, смешал апельсиновый сок с порошковым протеином, измельченной сливой, прыснул туда настойки зверобоя из "Верного средства", а потом, уверенно ведомый безрассудством, добавил еще четвертинку "кваалюда".

Этот "кваалюд" остался после какой-то студенческой вечеринки и с тех пор болтался у меня в кухонном шкафу, как был — нераспечатанным. Я даже не знал, не просрочен ли он, но на Филипу он, видимо, подействовал, судя по тому, что десять минут спустя после приема моего эликсира на ее лице появилась мечтательная улыбка, она расслабилась в моем складном кресле и изложила мне всю историю нынешнего бойфренда, которого звали Брайен. Сделала комментарий по поводу его громадного, баснословного члена, который сперва был определен ею как "...большущий хуй..." — Филипу начинало развозить, — а позднее, когда ее развезло более поэтически, был обрисован как "форменная оглобля с легкой горбинкой". Это явно пленяло ее несколько месяцев — до тех пор, пока однажды не перестало пленять. Брайен, как и раньше, полагал, что в этом ядро их взаимоотношений, а Филипа чувствовала себя не в праве с ним порвать, поскольку ее фиксация на безотказном аппарате прежде всего  и привела его к ней в гнёздышко. Но теперь с его увесистой штуковиной нужно было как-то иметь дело, а интерес Филипы начал угасать.